В поэзии время от времени встречаются произведения разных авторов, связанные единым сюжетом или темой. Часто одно произведение является переводом или вольным переложением другого. К таким литературным парам можно отнести «Пророка» А. С. Пушкина и одноимённое стихотворение М. Ю. Лермонтова. Рассмотрим их сходства и различия и попробуем объяснить, чем они обусловлены.
Начнём с пушкинского «Пророка». Это произведение было создано 8 сентября 1826 года. Впервые его опубликовал журнал «Московский вестник» в 1828 году. Оно написано одной строфой, в которой сочетаются парные и перекрёстные рифмы. Стихотворный размер – четырёхстопный ямб. Речь в произведении ведётся от первого лица. Поэт описывает свой необыкновенный опыт, который позволил ему духовно переродиться и обрести новую творческую цель.
Своего «Пророка» Михаил Юрьевич Лермонтов написал в 1841 году. Его напечатали в журнале «Отечественные записки» в 1844 году. Критики отмечают, что это стихотворение написано по мотивам произведения Пушкина, но осмысляет образ вещего поэта в контексте его жизни в обществе.
Различия между этими произведениями заметны ещё на уровне композиции. Если речь героя Пушкина течёт неделимым потоком, то Лермонтов разделяет своё стихотворение на части. Всего в нём семь строф-четверостиший, где преобладает перекрёстная рифма. Только последнее четверостишие имеет кольцевую форму. Михаил Юрьевич тоже ведёт повествование от первого лица, но как бы выступает и в качестве наблюдателя, рассказывая о лирическом герое, т. е. себе, словами окружающих его людей.
Очевидна разница в лексике. У Пушкина мы встречаем более архаичные выражения, например, «зеница», «десница», «персты». Думается, это связано с большим пафосом повествования. Кроме того, этот «Пророк» богаче на эффектные, иногда пугающие эпитеты («десницею кровавой», «грудь отверстую»).
Отметим общий момент – Лермонтов использует тот же стихотворный размер (четырёхстопный ямб), что и его предшественник. Ещё одно сходство – применение одного синтаксического приёма – анафоры. У обоих поэтов встречаются строки, начинающиеся с повторяющегося слова. Вот как это выглядит у Александра Сергеевича:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
Вот пример анафоры у Лермонтова:
«Смотрите: вот пример для вас!
…
Смотрите ж, дети, на него:
…
Что касается сюжета стихотворений, то они относятся друг к другу скорее как начало и продолжение единой истории. Если Александр Сергеевич описывает процесс становления пророка, его инициацию, то Михаил Юрьевич больше внимания уделяет его дальнейшей судьбе. Пушкин рассказывает о встрече героя с небесным созданием, которое меняет его суть, а затем сам бог напутствует его на выполнение новой миссии. Лермонтов же рассказывает о божественном даре как об уже свершившемся факте, и рассуждает о жизни поэта в обществе, его осуждении окружающими людьми.
Следует обратить внимание и на декорации, в которых происходит действие обоих стихотворений. Кажется, будто они общие – сюжет «Пророков» разворачивается в пустыне. Но в пушкинском произведении лирический герой начинает здесь свой путь, а поэт Лермонтова приходит в пустыню уже после мытарств по городам.
Не менее важны образы в произведениях. Оба пророка обретают свой дар по велению высших существ. Но героя Александра Сергеевича посещает ангел, описанный эпитетом «шестикрылый серафим», а затем к нему обращается Господь. Лермонтов же использует метафоры «Вечный Судия», «Предвечный», которые отсылают непосредственно к Богу.
Интересна и роль, которую исполняют герои произведений. Михаил Юрьевич повествует о скромной жизни своего лирического героя в пустыне. В этом видится аллюзия на евангельский рассказ об искушении Христа Дьяволом. Возможно, автор проводит параллель между поэтом и Искупителем, показывая, что оба они идут на жертвы ради народа.
Подведём итог. Разумеется, между стихотворениями имеются сходства, например, общая тема и лирический герой, одинаковый стихотворный размер, общее место действия, единый взгляд на происхождение поэтического дара и его назначение. Однако отличий между ними гораздо больше. Такая ситуация совершенно естественна, ведь речь идёт о произведениях разных по духу авторов, обладавших неодинаковыми интересами и мировоззрением. Оба «Пророка» имеют высокую художественную ценность и заставляют читателей задуматься на серьёзные философские темы.
Объяснение:
вот держи
Голодная волчиха встала, чтобы идти на охоту. Ее волчата, все трое, крепко спали, сбившись в кучу, и грели друг друга. Она облизала их и пошла.
Был уже весенний месяц март, но по ночам деревья трещали от холода, как в декабре, и едва высунешь язык, как его начинало сильно щипать. Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома без нее кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни, сложенные дрова и темная унавоженная дорога пугали ее; ей казалось, будто за деревьями в потемках стоят люди и где-то за лесом воют собаки.
Она была уже не молода и чутье у нее ослабело, так что, случалось, лисий след она принимала за собачий и иногда даже, обманутая чутьем, сбивалась с дороги, чего с нею никогда не бывало в молодости. По слабости здоровья она уже не охотилась на телят и крупных баранов, как прежде, и уже далеко обходила лошадей с жеребятами, а питалась одною падалью; свежее мясо ей приходилось кушать очень редко, только весной, когда она, набредя на зайчиху, отнимала у нее детей или забиралась к мужикам в хлев, где были ягнята.
В верстах четырех от ее логовища, у почтовой дороги, стояло зимовье. Тут жил сторож Игнат, старик лет семидесяти, который все кашлял и разговаривал сам с собой; обыкновенно ночью он спал, а днем бродил по лесу с ружьем-одностволкой и посвистывал на зайцев. Должно быть, раньше он служил в механиках, потому что каждый раз, прежде чем остановиться, кричал себе: «Стоп, машина!» и прежде чем пойти дальше: «Полный ход!» При нем находилась громадная черная собака неизвестной породы, по имени Арапка. Когда она забегала далеко вперед, то он кричал ей: «Задний ход!»
