1 июня 1685 года крепость была осаждена большим китайским войском (по разным данным, от 5 до 10 тыс. человек). После сдачи острога 26 июня часть казаков (45-50 человек) с семьями были уведены в Пекин. Император Канси проявил уважение к людям, которые героически бились против превосходящих их во много раз по численности маньчжуров, и мудро решил, что лучше принять такую вольницу на свою службу и поселить у себя, чем бесконечно с ней воевать. Албазинцы были зачислены в китайскую императорскую гвардию в Пекине, для них специально создали Русскую сотню в составе особо элитной части «Знамени с желтой каймой». Эта часть считалась самой аристократической. Она пополнялась только из рядов лучшей и верной монархии маньчжурской молодежи и русских. Китайцев здесь не было. Из пленных албазинцев лишь 12 человек не пожелали стать китайскими гвардейцами и решили вернуться в Россию. Всего же в китайские войска перешли не менее 100 казаков, или, как их называли китайцы, «ло-ча». Это были наименее лояльные русскому царю элементы. Казаки ценились китайским монархом очень высоко и были поставлены в самые лучшие условия. Они получали очень хорошее жалованье, денежные подарки, земли в вечное пользование и дома. Первое время во главе Русской сотни при дворе китайского императора были лишь русские, что делалось, как и само создание этой части, с пропагандистской целью. Но с заключением между Россией и Китаем Нерчинского договора в 1689 года политическое значение этой сотни стало падать, и впоследствии она стала регулярной частью гвардии под командованием одного из принцев Маньчжурской династии.
В литературе XVIII - XIX вв. общество кочевников представлялось аморфным, лишенным структуры, диким, неорганизованным. Считалось, что кочевые орды объединяются предводителями, которые и вносят момент организации и упорядочения в кочевую стихию. Отсюда - идеализация военных предводителей тюркских племен. Только сильная личность может преодолеть анархию кочевой среды, и социальные противоречия исчезнут под ее эгидой - такую точку зрения развивал и В. В. Бартольд в ряде своих трудов. Но позднее он отошел от представления о кочевом обществе как об аморфном; темы социальной структуры номадов и последствий соединения ее с укладом оседлого населения зазвучали в его работах весьма отчетливо.
С вопросом об общественном строе номадов соприкасается и проблема личности Чингис-хана. Если общество кочевников бесструктурно и хаотично, то Чингис-хан - историческое явление, необъяснимое предшествующей эволюцией кочевников- монголов. Если же общество последних развивается как определенная система отношений, то Чингис-хан являлся выразителем этой системы независимо от того, какими личными свойствами он обладал. В этой связи характерна эволюция взглядов Б. Я. Владимирцова: от оценки Чингис-хана как "исторического чуда" к теории "кочевого феодализма", в соответствии с которой этот завоеватель, его войны и его государство стали звеном в развитии монгольского общества. Однако именно теория "кочевого феодализма" в настоящее время пересматривается рядом ученых, среди которых наиболее определенно свое мнение изложил С. Е. Толыбеков .
Бесспорно, теория "кочевого феодализма" Б. Я. Владимирцова во многих своих частях устарела. Сразу после выхода его книги были высказаны сомнения по поводу аналогий с феодальной Европой. Уровень феодализации монголов был Б. Я. Владимирцовым явно преувеличен; оказалась спорной его теория "унаган- богола" ; отпало представление о "кочевом феодализме" как об обществе кочевников без
