Эссе «Мое отношение к Великой французской революции

Человек и Власть (пракультурная основа). История и современность знают немало случаев, когда какая-либо власть, в том числе власть государства, зиждится исключительно на вооруженном насилии и страхе перед насилием. Эти случаи, вероятно, представляют интерес для политологии, но для культурологии любопытнее ситуации, когда, в удержании власти, насилие не играет первостепенной роли. На чем же, в этих ситуациях, держится государственная власть?
На наш взгляд, тут мы имеем дело с двумя пракультурными стремлениями — с глубоко сидящими в человеке желанием отождествления, «расширения» самости и с желанием превосходства. Чтобы человек отождествлял себя с государством, существуют разные мотивы и В западных странах этому реальные выборы — от полицейского начальника до главы исполнительной власти и высших законодательных институтов, а также воспитание в духе исторически сложившихся национальных ценностей. Видимо, большое значение имеет обеспечение государством прав и свобод граждан. В СССР отождествление с государством происходило, во-первых, благодаря ритуализованному участию «представителей народа» в принятии важных решений (система советов), а также благодаря организуемым сверху по разным поводам многочисленным собраниям. Во-вторых, постоянно внушалось, что советское государство отражает интересы подавляющего большинства населения, опекает его, что это «государство рабочих и крестьян» (в первые десятилетия).
Однако реального отождествления с государством вряд ли бы удалось достигнуть, — а большинство населения и в самом деле, как нам думается, не отделяло себя от государства, — не удалось бы достигнуть, если бы люди не стремились к превосходству, — над другими людьми, над природой, в умении и знаниях, в физической силе, над другими народами, социальными слоями и т. д. Удовлетворение чувства превосходства западному человеку по большей части дается завоеванием первенства в той или иной деятельности (учебе, работе, карьере, богатстве, таланте и т. п.), но истинно «советский человек» наивысшим достижением считал приобщение к государственно-партийной власти: одни добивались такого приобщения прямым путем — занимая соответствующие должности или путем официального признания их заслуг и успехов, другие имели возможность приобщиться, попросту уверовав в свою связь с государством через любовь к его вождям, преданность ему через согласие с его официальной идеологией, его политикой и делами, даже через выборы (опускание нетронутого бюллетеня в урну чем-то сродни жертвоприношению, которое когда-то сопровождало вхождение в сообщество). Человек, отождествлявший себя с государством, полагал, что в самом деле достиг превеликого превосходства, так как наивысшая сила и мудрость, вековечная жизнь виделась ему именно в государстве: своей приверженностью государству, мифокультурным слиянием с ним он обретал не только ту самую властную силу и мудрость, но и что-то вроде бессмертия. Перефразируя Маяковского: сильнее и чище нельзя причаститься великому чувству по имени власть. Впрочем, всякое верование далеко не всегда прочно, увы, подвержено сомнениям, взлетам и падениям. И в последние десятилетия советской эпохи верования «советского человека» в родственную связь с государством, как и вера в его добродетели, преимущества над «капиталистическим миром» все более слабели.
Итак, отождествляясь с государством, человек реализует не только естественную для него установку на «расширение» самости, но, главное, благодаря такому отождествлению человек осознает себя на некой высоте, присваивая прерогативы власти, пусть даже иллюзорно. Когда во главе государства стоит харизматическая персона, вождь, притяжение государства еще сильнее привлекает людей раствориться в нем. Об отождествлении с вождем уже немало сказано социальными психологами, этот феномен, в частности, исследовал З. Фрейд. Отождествление с вождем, не лишенным для кого-то обаяния, происходит неизмеримо быстрее и проще, нежели отождествление с государственными структурами, — что очевидно. В результате обожающий вождя самый заурядный индивид видит в себе какое-то его отображение, и приобщается государству в еще большей степени. Впрочем, тут нужно учитывать, что приобретенное рядовым индивидом чувство превосходства нисколько не противоречит его покорности, повелениям того же вождя и олицетворяемого им государства: слуга классического типа отождествляет себя с господином, но не полностью, а ощущая себя его дополнением, и потому готов беспрекословно повиноваться, как, скажем, подчиняется человеку его рука или нога.
Вообще, чем меньше реальных возможностей самореализации, тем сильнее у людей желание припасть к стопам власти. Аналочные, но более сложные, механизмы, по-видимому, действуют и в религиозной сфере. 

Иван васильевич iv появился на свет в 1530 г. от природы он получил ум бойкий и гибкий, вдумчивый и немного насмешливый, настоящий , московский ум. но обстоятельства, среди которых протекало детство ивана, рано испортили этот ум, дали ему неестественное, болезненное развитие. иван рано стал сиротой, на четвертом году лишился отца, а на восьмом потерял и мать. с детства он находился среди чужих людей. в душе на всю жизнь сохранялось чувство сиротства, одиночества, о чем он твердил при всяком случае: «родственники мои не заботились обо мне». отсюда его робость, ставшая основной чертой его характера. как и все люди, выросшие среди чужих, без надзора отца и ласк матери, иван рано усвоил себе привычку ходить, прислушиваясь и оглядываясь.это развило в нем подозрительность, которая с течением лет превратилась в глубокое недоверие к людям. в детстве ему часто приходилось испытывать равнодушие и пренебрежение со стороны окружающих. он сам вспоминал после в письме к князю курбскому, как его с младшим братом юрием в детстве стесняли во всем, что держали, как убогих людей, плохо кормили и одевали, ни в чем воли не давали, все заставляли делать насильно и не по возрасту. в торжественные церемониальные случаи  — при выходе или приеме послов  — его окружали царственной пышностью, становились вокруг него с раболепным смирением, а в будни те же люди не церемонились с ним, порой , а порой и дразнили. горечь, с какою иван вспоминал об этом 25 лет спустя, дает почувствовать, как часто и сильно его сердили в детстве. его ласкали как царя и оскорбляли как ребенка.детство ивана прошло в такой обстановке, что он не мог тотчас и прямо обнаружить чувство досады или злости, излить кому-либо свои переживания, рассказать о страданиях и бедах. эта необходимость сдерживаться, дуться в рукав, глотать слезы, питала в нем раздражительность и затаенное, молчаливое озлобление против людей, злость со стиснутыми зубами. к тому же он был испуган в детстве. в 1542 г., когда у власти были князья бельские, сторонники князя и. шуйского ночью врасплох напали на стоявшего за их противников митрополита иосифа. владыка скрылся во дворце великого князя. мятежники разбили окна у митрополита, бросились за ним во дворец и на рассвете вломились с шумом в спальню маленького государя, разбудили и напугали его.дворцовые перевороты оставили болезненный след в сознании малолетнего ивана iv. на его глазах во дворце происходили безобразные сцены своеволия, насилия и убийства. поэтому в памяти ивана iv на всю жизнь остались впечатления, полученные им в раннем возрасте, что по смерти матери остались они с братом круглыми сиротами, что подданные начали заботиться не о них, а о стяжании себе богатства и славы. и сколько зла натворили они! скольких бояр и воевод дворы, села, именья дядей их расхитили и водворились в казну деда и отца нашего себе захватили. но молодой государь и сам иногда вмешивался в дворцовые интриги. в 1543 году он отдал на растерзание собакам князя андрея шуйского, а в 1546 году приказал казнить двоих князей воронцовых.безобразные сцены боярского своеволия и насилия, среди которых рос иван, были первыми политическими его впечатлениями. они превратили его робость в нервную пугливость, которая с превратилась в наклонность преувеличивать опасность, образовалось то, что называется страхом с великими глазами. вечно тревожный и подозрительный, иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе печальную наклонность высматривать, как плетется вокруг него бесконечная сеть козней, которая, как ему казалось, старается опутать его со всех сторон. это заставило его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным его ожиданием. всего сильнее в нем работал инстинкт самосохранения. все усилия его бойкого ума были обращены на разработку этого грубого чувства.