Рассказ «Двое в декабре», написанный советским писателем Юрием Павловичем Казаковым, рассказывает о нескольких днях, которые вместе провели любовники.
Произведение начинается описанием морозного солнечного дня. В такую прекрасную погоду тридцатилетний мужчина ждал женщину. Они решили встретиться, покататься на лыжах и провести вместе ночь за городом. Но она опаздывала, и он ждал и думал, что очень хорошо сейчас всё идёт и на работе, и в отношениях.
Вскоре женщина пришла, и они пошли на электричку. Она осталась в вагоне, а он вышел покурить и мечтал о том, как проведёт будущее лето с друзьями. В его планах не было места женщине.
На нужной станции спутники вышли и решили до дачи добираться на лыжах. Это была чудесная прогулка по заснеженному лесу, испещрённому звериными следами. Только женщина была очень грустной, и всё время отставала от спутника.
Добравшись до домика, люди стали топить печь. Мужчина сразу почувствовал отчуждённость женщины, которая даже захотела провести ночь на отдельной кровати. Его это расстроило, и мужчина понял, что наверно это их последняя встреча. Она хотела узаконить их отношения, а он был не готов к семейной жизни.
Утром двое людей вели себя, как ни в чём не бывало: завтракали, катались на лыжах, болтали о ерунде. Но ни слова не сказали о том, что заботило обоих. Потом на лыжах возвратились на станцию и на электричке доехали до родного города. На вокзале торопливо простились, и каждый пошёл к себе домой. Этот декабрьский день стал последним днём их встреч.
Юрий Казаков даже не дал имена героям своего произведения, люди названы: он и она. Автор хочет донести до читателя мысль о том, что надо хранить то, что у тебя есть.
Сережа — сын лесника Степаныча — сидел в конце лодки за кормовиком. Сидел прямо, ловко работая послом, и, как положено капитану судна, зорко смотрел по сторонам, жмуря от нестерпимого солнечного света свои круглые карие глаза — не по-детски сейчас серьезные.
Такого буйного разлива давно не помнил даже отец Сережки — бывалый человек, знавший волжскую пойму как свои пять пальцев.
Вертлявая речушка, петлявшая по лугам и к осени чуть ли не совсем пересыхавшая, в весеннее это половодье расхлестнулась на диво широко, затопив и березовую рощу, и Волчий луг. А ниже деревни она уже по-панибратски обнималась с самой Волгой.
Наша лодка проплывала то мимо тонких осинок, то вблизи одевшихся первой травкой островков, то неподалеку от зарослей тальника, дрожащих под напором упругих струй.
Где-то на гриве крякали, надрываясь, две утки. И когда лодка поравнялась с высоким старым осокором, над нашими головами вдруг застучал дятел.
В ногах Сережки лежало два мешка, туго стянутые сыромятными ремешками. В одном мешке сидел присмиревший барсучишка, в другом — большом, брезентовом — четыре русака. Трех матерых зайцев Сережка час назад. Они панически метались по крохотной косе, теперь уж, наверно, скрывшейся под водой. Четвертого паренек снял с проплывавшего мимо лодки бревна. Этот вот четвертый, с виду такой робкий и тихий, до крови оцарапал Сережке руку, когда тот схватил его за длинные, в рыжеватых подпалинах уши.
С трудом запихав вырывавшегося буяна в жесткий мешок, Сережка стянул его поспешно надежным ремнем. А уж потом только полизал языком кровоточащую ссадину. И снова как ни в чем не бывало взялся за кормовик.
От напряжения упругие щеки паренька разгорелись, а над тонкими, в ниточку, дегтярно-черными бровями проступили светлые капельки.
Вскоре лодка вошла в спокойную, прямо-таки сонливую заводь. Сережка расстегнул ворот у дубленого полушубка и вытер варежкой лоб. Улыбнулся:
— Не спешите теперь.
Мимо нас проплывали грязно-серые пятачки — затопленные еще бугорки и бугорочки. На одном островерхом бугре торчал ивовый куст. В развилке куста сидела, нахохлившись, ворона, следя пристально за крысиной мордой, высунувшейся из воды.
Внезапно Сережка перебросил кормовик с правого борта на левый и сильно, рывками, заработал им, направляя послушную нашу лодочку к невысокому замшелому пеньку.
Оглянувшись назад, я увидел на стоявшем в воде пеньке маленького, сжавшегося в комок зайчонка. Зайчонок дрожал от холода.
— Сушите весла! — подал команду Сережка, когда лодка, Поравнялась с замшелым пеньком. И, привстав, ловко схватил за шиворот перепуганного насмерть зайчонка.
Теперь глаза паренька светились безмерной добротой.
— Экий шельмец, совсем застыл! — проворчал ласково Сережка и сунул живой пушистый комочек себе за пазуху. — Отогревайся, заинька, а вернемся домой, я тебя молочком напою. — Покосившись застенчиво в мою сторону, прибавил: — Ему ведь, чай, от роду денечков пять. Мамка, поди, покормиться убежала, а тут вода подкатила к гриве. И отрезала глупыша от мамки.
Я смотрел на Сергея. Смотрел и думал с теплым, радостным чувством: «Хозяин. Растет молодой хозяин! Такому, когда подрастет, Степан смело может доверить свое большое хозяйство».
Объяснение:
