Докажите, что П.Безухов и А.Болконский- чужие люди этом салоне. Чем отличаются они от других гостей? (Война и мир)​

Различные отзывы о повести А. С. Пушкина "Капитанская дочка" 

«Капитанская дочка» появилась 22 декабря 1836 года в четвертом номере пушкинского «Современника» . Один из первых отзывов, написанных после публикации повести, принадлежит В. Ф. Одоевскому и датируется приблизительно 26 декабря того же года. «Вы знаете все, что я об Вас думаю и к Вам чувствую, — пишет Одоевский Пушкину, — но вот критика не в художественном, но в читательском отношении: Пугачев слишком скоро после того как о нем в первый раз говорится, нападает на крепость; увеличение слухов не довольно растянуто — читатель не имеет времени побояться за жителей Белогорской крепости, когда она уже и взята» . По-видимому, Одоевского поразила лаконичность повествования, неожиданность и быстрота сюжетных поворотов, композиционная динамичность, не свойственные, как правило, историческим произведениям того времени. Одоевский высоко оценил образ Савельича, назвав его «самым трагическим лицом» . Пугачев, с его точки зрения, «чудесен; он нарисован мастерски. Швабрин набросан прекрасно, но только набросан; для зубов читателя трудно пережевать его переход из гвардии офицера в сообщники Пугачева. <...> Швабрин слишком умен и тонок, чтобы поверить в возможность успеха Пугачева, и недовольно страстен, чтобы из любви к Маше решиться на такое дело. Маша так долго в его власти, а он не пользуется этими минутами. Покаместь Швабрин для меня имеет много нравственно-чудесного; может быть, как прочту в третий раз, лучше пойму» (Пушкин, т. 16, с. 195—196). 
Сохранились сочувственные положительные характеристики «Капитанской дочки» , принадлежащие В. К. Кюхельбекеру, П. А. Катенину, П. А. Вяземскому, А. И. Тургеневу. 
К отзывам литературных соратников Пушкина примыкает и позднейший отклик писателя В. А. Соллогуба: «Есть произведение Пушкина, мало оцененное, мало замеченное, а в котором, однако, он выразил все свое знание, все свои художественные убеждения. Это история Пугачевского бунта. В руках Пушкина, с одной стороны, были сухие документы, тема готовая. С другой стороны, его воображению не могли не улыбаться картины удалой разбойничьей жизни, русского прежнего быта, волжского раздолья, степной природы. Тут поэту дидактическому и лирическому был неисчерпаемый источник для описаний, для порывов. Но Пушкин превозмог самого себя. Он не дозволил себе отступить от связи исторических событий, не проронил лишнего слова, — спокойно распределил в должной соразмерности все части своего рассказа, утвердил свой слог достоинством, спокойствием и лаконизмом истории и передал просто, но гармоническим языком исторический эпизод. В этом произведении нельзя не видеть, как художник мог управлять своим талантом, но нельзя же было и поэту удержать избыток своих личных ощущений, и они вылились в Капитанской дочке, они придали ей цвет, верность, прелесть, законченность, до которой Пушкин никогда еще не возвышался в цельности своих произведений. 
Капитанская дочка была, так сказать, наградой за Пугачевский бунт. Она служит доказательством, что в делах искусства всякое усилие таланта, всякое критическое самообуздывание приносит свое плодотворное последствие и дает дальнейшим попыткам новые силы, новую твердость» (Соллогуб В. А. Опыты критических оценок. Пушкин в его сочинениях. 15 апреля 1865 года. — «Беседы в Обществе любителей российской словесности при имп. Московском университете» , вып. I. М. , 1867, отдел 2, с. 4). 
Многие писатели пушкинского времени были в целом единодушны в признании литературных достоинств «Капитанской дочки» . К их числу принадлежал и Гоголь, писавший 25 января 1837 года из Парижа Н. Я. Прокоповичу: «Кстати о литературных новостях: они, однако ж, не тощи. Где выберется у нас полугодие, в течение которого явились бы разом две такие вещи, каковы «Полководец» и «Капитанская дочь» . Видана ли была где такая прелесть! Я рад, что «Капитанская дочь» произвела всеобщий эффект» (Гоголь, т. XI, с. 85).

Обычно на этот вопрос начинают отвечать с конца. С последних глав повести, когда Дубровский, поздно получив ее сообщение, не смог явиться до венчания. Мы видим девушку в слезах, бледную, отрешенную от всего окружающего, потерявшую последнюю надежду, слышим, как "священник, не дождавшись ее ответа, произнес невозвратимые слова". "Жизнь была ее навеки окована". Когда Дубровский, наконец, явится освободить ее, она с твердостью ответит ему: "Поздно — я обвенчана, я жена князя Верейского". Что тут — гордость? чувство долга? вера в святость обряда и верность клятве? 

Давайте вернемся к началу нашего знакомства с героиней повести. Когда Дубровский под видом француза-гувернера Дефоржа должен появиться в имении Троекурова, Маша "не обратила никакого внимания на молодого француза, воспитанная в аристократических предрассудках, учитель был для нее род слуги или мастерового, а слуга или мастеровой не казался ей мужчиною". Лишь после смелого поступка Дефоржа, не пожелавшего снести оскорбление и пристрелившего на месте медведя, девушка увидела, что "храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию, и с тех пор стала оказывать молодому учителю уважение, которое час от часу становилось внимательнее". Дубровский, давая уроки музыки Маше, уже отказался от мысли о мщении Троекурову, простив ему смерть отца, лишение его самого родного дома, источника дохода, положения в обществе, возможности нормальной жизни, наконец. Он понял, что дом, где обитает предмет его любви, священен, что "ни единое существо, связанное с ней узами крови, не подлежит проклятию". А что Маша? У Пушкина мелькнет: "влюбилась, сама еще в том себе не признаваясь", "может быть, она не была еще влюблена, но при первом случайном препятствии или внезапном гонении судьбы пламя страсти должно было вспыхнуть в ее сердце". Какого же препятствия или гонения судьбы ожидает Маша, думая о своем романтическом увлечении? Она думает, какую роль ей сыграть во время первого свидания. И ни чувство, ни даже милая попытка девушки "помучить" влюбленного в нее молодого человека, а трезвый рассудок говорит в ней: "Она чувствовала, что ей было бы неприятно слышать такое объяснение от человека, который по состоянию своему не мог надеяться когда-нибудь получить ее руку". 

Воображаемые гонения и препятствия хороши только в прочитанных ей романах, в туманных грезах, а в реальной жизни она четко знает сословные границы, воспитанная в суровых рамках предрассудков и здравого смысла. И уже не "слуга или мастеровой", не гувернер-иностранец, а равный ей по рождению своему дворянин Дубровский все равно отвергнут ею. Ее собственный отец из-за каприза и сумасбродного желания во что бы то ни стало настоять на своем лишил его всего, поставил вне закона властью беззакония. Человек, раскрывший перед Машей всю силу своей любви, может надеяться лишь на то, что она "не отвергнет его преданности" в тяжелую минуту! Узнав о сватовстве старого князя, Маша ищет, как избежать немилого брака: "Лучше умереть, лучше в монастырь, лучше пойду за Дубровского". Посмотрите, в каком ряду стоит для Маши возможность обратиться к его любящему, преданному сердцу — наравне со смертью, с уходом из мира! 

Во время последнего свидания перед ненавистным замужеством Маша не найдет других слов для человека, который бы отдал за нее жизнь: "Тогда делать нечего, явитесь за мною — я буду вашей женою". Это выбор из двух зол — "ненавистного брака" и "участи супруги разбойника", кем стал Дубровский, между прочим, по вине ее собственного отца. 

Может, воспитание в доме Троекурова, в мире "дикого барства" и преклонения перед богатством и Маше выбрать меньшее из зол. По мнению рассудка, разумеется, потому что сердце ее молчало. Не выбирала она между любовью и долгом: любви просто не было. В этом, по-моему, и трагедия Маши — в том, что любви в мире, где она жила, в рассудочном делении людей по имущественным и сословным признакам, трудно родиться.