Рассказ А.Куприна «allLez», составить 10 проблемных во к тексту умоляю

Оставив обессилевшую Бекки у подземного ручья, привязав бечёвку к выступу скалы, Том обшаривает доступные ему коридоры и — натыкается на Индейца Джо со свечой в руке, который, к его облегчению, сам бросается наутёк. В конце концов благодаря мужеству Тома дети все-таки выбираются наружу в пяти милях от «Главного входа».

Судья Тэчер, сам измученный безуспешными поисками, отдаёт распоряжение надёжно запереть опасную пещеру — и тем самым, не ведая того, обрекает прятавшегося там Индейца Джо на мучительную смерть, — заодно создав в пещере новую достопримечательность: «Чашу Индейца Джо» — углубление в камне, в которое несчастный собирал падавшие сверху капли, по десертной ложке в сутки. На похороны Индейца Джо народ съехался со всей округи. Люди привозили с собой детей, еду и выпивку: это было почти такое же удовольствие, как если бы прославленного злодея на их глазах вздёрнули на виселицу. Том догадывается, что исчезнувший клад, должно быть, припрятан в пещере, — и в самом деле, они с Геком находят тайник, вход в который помечен крестом, выведенным копотью свечи. Гек, однако, предлагает уйти: дух Индейца Джо наверняка бродит где-то возле денег. Но смышлёный Том соображает, что дух злодея не станет бродить возле креста. В конце концов они оказываются в уютной пещерке, где находят пустой бочонок из-под пороха, два ружья в чехлах и ещё разную отсыревшую рухлядь — местечко, удивительно при для будущих разбойничьих оргий (хотя в точности и неизвестно, что это такое). Клад оказывается там же — потускневшие золотые монеты, больше двенадцати тысяч долларов! Это при том, что на доллар с четвертью можно было безбедно жить целую неделю!

Вдобавок благодарная вдова Дуглас берет Гека на воспитание, и тут был бы полный «хэппи энд», если бы Геку оказалось по плечу бремя цивилизации — эта мерзкая чистота и удушающая благопристойность. Слуги вдовы умывают его, чистят стесняющую движения, не пропускающую воздуха одежду, каждую ночь укладывают на отвратительно чистые простыни, ему приходится есть при ножа и вилки, пользоваться салфетками, учиться по книжке, посещать церковь, выражаться так вежливо, что и говорить охота пропадает: если бы Гек не бегал на чердак выругаться хорошенько, кажется, он просто отдал бы Богу душу. Том еле-еле убеждает Гека потерпеть, покуда он организует разбойничью шайку — ведь разбойники всегда бывают знатными людьми, все больше графами да герцогами, и присутствие в шайке оборванца сильно подорвёт её престиж.

Дальнейшая биография мальчика, завершает автор, превратилась бы в биографию мужчины и, добавим мы, наверное, утратила бы едва ли не главную прелесть детской игры: простоту характеров и «поправимость» всего на свете. В мире «Тома Сойера» все нанесённые обиды бесследно исчезают, мёртвые забываются, а злодеи лишены тех усложняющих черт, которые неотвратимо примешивают к нашей ненависти сострадание. Пересказал А. М. Мели

объяснение:

, дорогая джульетта!

пишу вам по просьбе моего лучшего друга, сашечки. он хоть и поэт, но сам написать вам так и не смог. когда сашечка садился за стол, клал перед собой чистый лист бумаги, у него слезы наворачивались на глаза, и он почти ничего не видел. только вздыхал, вытирая лицо черновиками своих стихов. плакал сашечка, вспоминая свою подружку, лялечку. девочку, ушедшую в море за горизонт, но так и не вернувшуюся оттуда. она звала его пойти вместе с ней. он не захотел. поленился.

я переспрашивал сашечку: она утонула?

он отвечал: нет, ушла. превратилась в русалку.

я заявлял ему — русалок на белом свете нет!

он кивал русой головой: значит лялечка превратилась в дельфина. всматривался в меня своими нефритовыми глазами и мягко переспрашивал: а дельфины, дельфины есть?

услышав моё твёрдое «да», декламировал экклезиаст: время любить и время ненавидеть; время искать и время терять.

я соглашался: когда бог хочет наказать человека — он дарит ему любовь.

он отказывался это понимать: а ты спроси у джульетты, спроси! спроси у ромео об их любви! боишься? а ведь вечность — это то время, когда живет любовь.

я ему обещал.

сашечка корил себя за то, что страшился нырнуть вслед за солнцем в океан. он был уверен — лялечка именно там.

на днях мне позвонил наш общий с ним друг, и сообщил: сашечка вечером уплыл за горизонт и не вернулся. на следующее утро видели двух дельфинов, которые резвились у их берега.

я промолчал, хоть и знал: это сашечка с лялечкой. он всё-таки переборол свой страх и уплыл к любимой.

наверное, дорогая джульетта, так ромео поторопился вслед за вами, будто бы от потери одной секунды мир мог погибнуть.

а вчера я получил от сашечки по почте письмо, отправленное им мне до поездки на океан. пересылаю его вам, милая синьорина. думаю, сашечка был бы не против.

«… лялечка часто снится мне по ночам. я не сплю, когда моя любимая со мной рядом. как можно спать, когда глаза лялечки говорят мне всё, что так долго ждало моё сердце.

ты прости меня, мой любезный друг. я понимаю, что всё это походит на заглавие стихотворения, а не на состояние души. звучит как в анатомическом театре про часть тела («сердце»), а не то, как о нём пишут поэты («влюбленное сердце»).

но здесь я должен всем признаться, что это моё сердце, сердце маленького мальчика, которое лежит у меня на столе среди пыльных бумаг и никому неинтересных рукописей.

я знаю, по ночам, когда я крепко сплю, ко мне приходит лялечка и забирает его до утра. она называет это любовью. я верю ей, верю в её сказки. вера — неплохая штука. а неплохие штуки не склонны умирать. ненавижу пустые страницы любви.

я, правда, не знаю, как сказки и как вера, но я знаю наверняка: любовь должна жить вечно.

ну, вот, наверное, и всё».

p.s. милая джульетта, успокой моё сердце. ответь мне, — правда ли, что, мой друг сашечка снова вместе с лялечкой? или все это досужие вымыслы?

с огромным пиететом к вам, друг сашечки,

саша и