Особенностью гоголевской комедии «Ревизор» является то, что она имеет «миражную интригу», т. е. чиновники ведут борьбу против призрака, сотворенного их нечистой совестью и страхом расплаты. Тот, кто принят за ревизора, даже не предпринимает никаких обдуманных попыток обмануть, одурачить впавших в заблуждение чиновников.
Развитие действия достигает кульминации в III акте. Комическая борьба продолжается. Городничий обдуманно идет к своей цели: заставить Хлестакова «проговориться», «рассказать побольше», чтобы «узнать, что он такое и в какой мере его нужно опасаться». После посещения богоугодного заведения, где гостю был предложен великолепный завтрак, Хлестаков был на верху блаженства. «Обрываемый и обрезываемый доселе во всем, даже и в замашке пройтись козырем по Невскому проспекту, он почувствовал простор и вдруг развернулся неожиданно для самого себя, он разговорился, никак не зная в начале разговора, куда пойдет его речь. Темы для разговоров ему дают выведывающие. Они как бы кладут ему все в рот т создают разговор», ― пишет Н. В. Гоголь в «Предуведомлении». За несколько минут в сцене вранья Хлестаков делает головокружительную карьеру: от мелкого чиновника («Вы, может быть, думаете, что я только переписываю…») до фельдмаршала («Меня сам государственный совет боится»). Действие в этой сцене развивается со все нарастающей энергией. С одной стороны, это россказни Ивана Александровича, постепенно теряющие всякую правдоподобность и достигающие апогея в конце явления. С другой стороны, это поведение слушателей, приходящих во все больший испуг от речей гостя. Их переживания выразительно передают ремарки: в начале беседы «городничий и все садятся» по милостивому приглашению Хлестакова, однако при упоминании, что в его прихожей якобы можно встретить графов и князей, даже министра, «городничий и прочие с робостью встают со своих стульев». Слова: «И точно, бывало, как прохожу через департамент ― просто землетрясение, все дрожит и трясется, как лист» ― сопровождаются ремаркой: «городничий и прочие теряются от страха». В конце сцены городничий, «подходя и трясясь всем телом, силится выговорить» что‑то, но с перепугу не может вымолвить ни слова.
Во время своей речи Хлестаков как бы инстинктивно улавливает характер производимого им впечатления, подстегивают испытываемые слушателями страх, ожидание рассказов о необычных для провинциалов масштабах жизни и служебных отношений. Его преувеличения носят чисто количественный характер: в «семьсот рублей арбуз», «тридцать пять тысяч одних курьеров». Рисуясь перед дамами, он мобилизует весь свой скудный запас сведений о жизни петербургской знати, о событиях и литературе. «Хлестаков вовсе не обо всем врет, он порой просто сообщает сенсационные столичные новости ― о великолепии балов, о супе, который на пароходе прибыл из Парижа, о том, что барон Брамбеус исправляет чужие статьи, что Смирдин платит ему большие деньги, о том, что „Фрегат „Надежды“ пользуется огромным успехом, и наконец, о том, что Пушкин, с которым он „на дружеской ноге“, ― „большой оригинал“, ─ пишет А. Г. Гукасова в статье „Комедия «Ревизор““.
Однако все эти реальные факты смещены и переадресованы, центральным лицом во всех событиях становится сам рассказчик.
В силу непреднамеренности Хлестакова его трудно поймать на лжи ― он, завираясь, с легкостью выходит из затруднительного положения: «Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж ― скажешь только кухарке: „На, Маврушка, шинель…“ Что ж я вру – я и позабыл, что живу в бельэтаже».
Охваченный непреодолимым желанием сыграть роль немного повыше той, которая предугадана ему судьбой, в эту «лучшую и самую поэтическую минуту в его жизни», Хлестаков жаждет предстать не только светским человеком, но и человеком «государственным».
Ни городничий, ни чиновники не подвергают сомнению то, о чем болтает Хлестаков, наоборот, они укрепляются в вере, что присланный к ним ревизор ― значительное государственное лицо. «Происходит странная вещь. Фитюлька, спичка, мальчишка Хлестаков силою страха и благоговения к нему вырастает в персону, становится сановником, становится тем, кого в нем видят», ― делает вывод по этой сцене Г. А. Гуковский в статье «Реализм Гоголя».
Как по кароче незнаю(
Да, говорить и слышать я не могу, от рождения глухонемой, но думать, слушать, соображать и чувствовать очень хорошо умею. Эх, и за какие грехи перевели меня в услужение к старой барыне в город из деревни? Видно, потому, что я ото всех наших обликом отличался: двенадцати вершков роста, сложен богатырем, самый лучший тягловой, работаю за четверых, да еще и говорить не умею. Вот, без дела теперь сохну здесь в усадьбе старой и скупой барыни, доживающей свой век в одиночестве, только дворня у нее в окружении, потому что она вдова, а сыновья ее служат в Петербурге, дочери вышли замуж… Привезли меня в Москву, как бесправную скотину, как быка, которого только что взяли с нивы, где сочная трава росла ему по брюхо, — взяли, поставили на вагон железной дороги — и вот, обдавая его тучное тело то дымом с искрами, то волнистым паром, мчат его теперь, мчат со стуком и визгом, а куда мчат — бог весть! Купили мне сапоги, сшили кафтан на лето, на зиму тулуп, дали в руки метлу и лопату и определили дворником. Долго я привыкал, никак не мог понять, зачем я здесь, даже часто останавливался посреди двора и глядел, разинув рот, на всех проходящих, как бы желая добиться от них решения загадочного своего положения, то вдруг уходил куда-нибудь в уголок и, далеко швырнув метлу и лопату, бросался на землю лицом и целые часы лежал на груди неподвижно, как пойманный зверь.
То ли дело раньше: я был на воле как дерево, как дуб, исполинский, молчаливый и могучий. Бывало, выйдешь из своей родной маленькой избушки с братьями в поле, и дело спорится, и пашешь, налегая огромными ладонями на соху. Братья смеялись, потому что им казалось, что я один, без лошаденки, взрезывал упругую грудь земли, либо о Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой, либо проворно и безостановочно молотил трехаршинным цепом, и как рычаг опускались и поднимались продолговатые и твердые мышцы моих плеч. А мое постоянное безмолвие придавало торжественную важность работе. Хороший я мужик, а коли язык бы ворочался, глядишь, и жена бы была у меня. А теперь двор мету да стерегу. Смешная работа! Ну что это против работы на земле?! Двор содержать в чистоте, два раза в день привезти бочку с водой, натаскать и наколоть дров для кухни и дома, да чужих не пускать и по ночам караулить. Недавно двух воров поймал, да так лбами их свел, что они, что на глаза мне попались! Все в округе обходят теперь двор стороной с недоброй мыслью. Я порядок люблю! Вон, гуси, какие важные ходят, все порядком у них, а кто сунется к ним – мало не покажется – защиплют до смерти! И я теперь как гусак по двору хожу порядки навожу! Я усердно исполняю свою обязанность: на дворе у меня никогда ни щепок не валяется, ни сору; застрянет ли в грязную пору где-нибудь с бочкой отданная под мое начальство разбитая кляча-водовозка, я только двину плечом — и не только телегу, самое лошадь спихну с места; дрова ли я примусь колоть, топор так и звенит у меня, как стекло, и летят во все стороны осколки и поленья. С дворней я сошелся, но кажусь из-за молчания своего им угрюмым, поэтому мы коротки со всеми, я их за своих считаю. И каморку под кухней мне дали, сделал я там все сам, как захотел, соорудил в ней кровать из дубовых досок на четырех чурбанах, — истинно богатырскую кровать; под кроватью - дюжий сундук; в уголке столик такого же крепкого свойства, а возле столика — стул на трех ножках, да такой прочный и приземистый, что я сам иногда уроню его и дивлюсь прочности его. Каморка моя запирается на замок, ключ всегда ношу с собой. Я не люблю, чтобы ко мне ходили.
