«Кого можно считать положительным героем в рассказе
«Тихое утро» и почему?» (8-10 предл.)

Белогорская крепость находилась вдалеке от тогдашних культурных и политических центров, однако и до нее докатилась волна пугачевского бунта. Небольшой гарнизон принял неравный бой. Крепость пала. Емельян Пугачев учиняет свой "императорский" суд, то есть безжалостно расправляется с безоружными людьми. Именно этот момент в повести является ключевым для сравнительной характеристики двух героев "Капитанской дочки" — Гринева и Швабрина.
    Гринев получил воспитание в семье отставного военного и сам стал офицером. Петруша — мягкий и совестливый юноша, исполненный самых радужных мечтаний. Для него верх человеческого благополучия — служба в гвардии. Однако сама жизнь рассеивает его иллюзии. После карточного проигрыша Зурину Гринев испытывает стыд. Последовавшая вскоре встреча с вожатым показывает, что Петруша — хороший человек. Несмотря на увещевание Савельича, Гринев дарит вожатому заячий тулупчик со своего плеча. Служба в Белогорской крепости оказалась необременительной, Петруша влюбляется в дочь коменданта Машу Миронову. Влюбленность делает Гринева поэтом. Своими стихотворными пробами Петруша делится с Алексеем Швабриным — молодым офицером, сосланным в крепость за участие в дуэли. Оказывается, Шваб-рин тоже был влюблен в Машу, но получил отказ. Швабрин пытается очернить девушку в глазах Гринева, и тот вызывает его на дуэль. Петруша получает от своего бывшего друга легкую рану. Но даже и после этого Швабрин продолжает завидовать Гриневу, ведь Маша и ее родители заботливо ухаживают за раненым юношей. Однако вскоре Швабрин получает возможность отомстить.
    Пугачев звал всех желающих присоединиться к своему мятежному войску. Швабрин с радостью соглашается: он присягает на верность самозванцу. Гринев же, невзирая на смертельную опасность, не изменяет воинской присяге и осмеливается вступиться за осиротевшую Машу Миронову. Таким образом, соперники в любви и противники на дуэли встают по разные стороны баррикад. Положение Швабрина все-таки менее выгодно: присоединившись к Пугачеву, он тем самым раз и навсегда поставил себя вне закона. Гринев, которого Пугачев помнит по встрече в пути, рассказывает самозванцу правду о своей возлюбленной, надеясь на снисхождение со стороны предводителя. Этот психологический бой Гринев выигрывает себя и Машу.
    Два офицера российской армии — Петр Гринев и Алексей Швабрин ведут себя совершенно по-разному: первый следует законам офицерской чести и хранит верность воинской присяге, второй с легкостью становится предателем. Гринев и Швабрин — носители двух принципиально различных мировоззрений. Именно такими их изображает автор повести "Капитанская дочка".

Вместе со всей русской культурой на рубеже XVII—XVIII вв. стал сильно меняться и русский литературный язык. Общее значение этого переломного момента в истории русского литературного языка в общих чертах можно определить так. В допетровской России существовало два письменных языка, резко противопоставленных один другому по своим культурным функциям. Один, так называемый церковнославянский язык, представлял собой ту разновидность древнерусского письменного слова, которой пользовались книжники эпохи Московского государства, претендовавшие на литературность изложения, и которая получила грамматическую обработку в руководствах по языку XVI—XVII вв. Другой, так называемый приказный язык, служил почти исключительно для деловых надобностей и представлял собой канцелярскую обработку обиходной речи с некоторыми, в общем незначительными, заимствованиями из книжной традиции. В основе этого языка, постепенно вытеснявшего собой местные разновидности деловой речи и, таким образом, получившего в известный момент значение языка общегосударственного, лежал московский говор XVI—XVII вв. Надо думать, что в допетровское время это были, собственно, не два разных языка, в точном смысле термина, а скорее два разных стиля одного языка. Вероятно, только к концу древнерусского периода, когда литературная речь в некоторых жанрах письменности стала отличаться особенной вычурностью и щегольством, «прежние оттенки слога одного и того же языка, — как писал М. И. Сухомлинов, — переродились в сознании употреблявших его как бы в два особенные языка».