Чем можно объяснить различие героев, событий, разнообразие форм повествования в книге арабских сказок «Тысяча и одна ночь»?

В первых строках рассказа мы знакомимся с главным героем Юшкой. Платонов обращает внимание на следующие детали его портрета: « мал ростом и худ» , « сморщенное лицо» , « редкие седые волосы» , в глазах «стояла влага, как неостывающие слёзы» . Такое описание вызывает жалость к герою. Однако этого не скажешь об окружении Юшки. И дети, и взрослые издеваются над ним. Когда тот проходил по улице, дети, радуясь возможности пошалить, выбегали из своих домов и со смехом и криками бросали в него камешки и земляной сор. В ответ озорниками он смиренно молчал, не обижался и шёл своей дорогой. Перед нами образ страдальца, беззлобного и безобидного, терпеливо выносящего все издевательства, живущего по законам Христа. Дети удивлялись такому поведению, потому что он вёл себя не так, как другие взрослые: не серчал, не ругал их, не гонялся за ними, « как делают все большие люди» . Значит, Юшка не такой, как все? Да! « Дети не знали другого такого человека» . Платонов показывает особенность, неповторимость, индивидуальность Юшки, его непохожесть на всех остальных. Детям понятна злость, а терпение и доброта – непривычные для них понятия. В их представлении жизнь – это злоба. Ненависть. Озорники в ответ на Юшкино молчание и кротость серчали и с удвоенной силой толкали бедного человека. Они ждали, что Юшка разозлится и начнёт гоняться за ними, вызывая у них веселье.
Если обратить внимание на семантические синонимы к слову СКУЧНО («молчит» , «не пугает» , «не гонится за ними») , то можно понять и увидеть страшный, перевёрнутый мир, в котором живут дети, потому что развеселить их может зло, испуг.
Этому страшному миру автор противопоставляет мир Юшки, мир добра, уважения, любви, прощения и терпения.
Обращения, используемые в тексте понять смысл противопоставления этих двух миров.
Обращаясь к детям. Он называет их «родными» , «маленькими» . Мы сталкиваемся с парадоксом: те, кто унижал и оскорблял Юшку, для него «родные» . Он считает себя нужным им. Юшка воплощает библейскую заповедь: «Возлюби ближнего своего» . Сколько тепла и любви в его словах! Это –то и непонятно детям. Он видит несчастье детей в том, что « они не умеют любить человека и не знают, что делать для любви» . Эти строчки звучат актуально: среди нашего поколения есть немало таких, которые не умеют любить и не знают, как это делать. Это беда и нашего времени. Не умея любить, дети мучают Юшку.
Далее Платонов рисует мир взрослых. Он так же уродлив, как и мир детей: «злое горе и обиды» , «сердца наполнялись лютой злобой» . Они, как и дети, обижали Юшку, потому что он не похож на них: « блажной, непохожий» , « думает такое особенное» . Как и дети, от кротости, незлобливости Юшки взрослый человек приходит в ожесточение и злобу и бьёт Юшку, чтобы забыть своё горе. Зеркальность в композиции нам увидеть исковерканный мир, уродливые отношения в мире, окружающем Юшку.
Разговор с Дашей нам понять мир Юшки. Не понимая Юшки, Даша желает ему смерти. Он прощает людей, их сердечную слепоту. «Они мне тело калечат» , - говорит Юшка, а мы понимаем, что у них искалечены души. Это пострашнее искалеченных тел.

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у казаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы. Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше: вся поверхность земли представлялась зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный Бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха; вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою! вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем!. . Черт вас возьми, степи, как вы хороши! Вечером вся степь совершенно переменялась: все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темно-зеленою; испарения подымались гуще; каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, казаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих. Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву: весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей.