Чому Тев'є вирішив поїхати до Палестини? За чим він буде там сумувати? З огляду на це,як жилося Тев'є у Карсилівці?

Стихотворение «Железная дорога» было написано в 1864 году. В нём изображено строительство железной дороги, соединившей Москву и Петербург. Важную роль играет эпиграф к произведению. На вопрос сына, кто строил эту дорогу, отец отвечает: «Граф Пётр Андреич Клейнмихель…», царский министр. Некрасов же в своём стихотворении хочет рассказать правду об этом строительстве. Пассажиры поезда из окна видят узкие насыпи, которые оказываются могилами строителей дороги. Им чудятся мертвецы, слышатся их голоса: Мы надрывались под зноем, под холодом, С вечно согнутой спиной, Жили в землянках, боролися с голодом, Мёрзли и мокли, болели цингой. Страшные картины народного труда предстают пе­ред читателем. Болезни, холод, несправедливость — всё это вынуждены были терпеть крестьяне. И над всем происходящим возвышается единый властелин, за ставивший людей решиться на такой каторжный труд. В мире есть царь: этот царь беспощаден, Голод названье ему. Груд и терпение крестьян вызывают уважение Не­красова. Он надеется, что судьба народа изменится. Но в словах автора слышится грусть, потому что это про­изойдёт не скоро: Жаль только — жить в эту пору прекрасную Уж не придётся — ни мне, ни тебе. Страдающим крестьянам противопоставлен жесто­кий и высокомерный генерал, который презирает труд народа и считает его не сотворить что-либо прекрасное. Презрительно смеясь, генерал говорит: «Был я недавно в стенах Ватикана, По Колизею две ночи бродил, Видел я в Вене святого Стефана, Что же… всё это народ сотворил?..» Генерал просит автора показать Ване «светлую сто­рону» сооружения железной дороги. Но рассказ поэта исполнен горечи. Бочка вина, которую купец-подряд­чик выставил строителям, да прощёные недоимки — вот и все, что получили они в награду за свои каторжный труд. Однако крестьяне рады и этому: Выпряг народ лошадей — и купчину С криком «ура!» по дороге помчал… На этой безрадостной ноте Некрасов заканчивает своё произведение. Его взгляд на судьбу простого че­ловека пессимистичен.

Перед вами другой человек, с бо­лее страстной душой, с более ши­роким самолюбием. Этот имеет в себе как будто от природы всё то, что для Онегина составляет пред­мет забот. Он не хлопочет о туале­те и наряде: он светский человек и без этого. Ему не нужно подбирать слова и блистать мишурным зна­нием: и без этого язык у него как бритва…Общее у всех этих людей то, что в жизни нет им дела, кото­рое для было бы жизненною необходимостью, сердечной святыней, религией, которое бы органически срослось с ни­ми, так что отнять его у них значило бы лишить их жизни. Всё у них внешнее, ничто не имеет корня в их натуре. Они и делают что-то та­кое, когда принуждает внешняя

lнеобходимость…Они постоянно говорят вам: вот что мы знаем, вот что мы думаем, а впрочем — как там хотят, наше дело -— сторона… Пока не было работы в виду, можно было ещё надувать этим публику, можно было тщесла­виться тем, что мы вот, дес­кать, всё-таки хлопочем, хо­дим, говорим, рассказываем… Даже больше — можно было заняться кутежом, интрижка­ми, каламбурами, театральст- вом — и уверять, что это мы пустились, мол, оттого, что нет простора для более широкой деятельности. Тогда и Печо­рин, и даже Онегин, должен был казаться натурою с необъ­ятными силами души. Но те­перь уж все эти герои отодви­нулись на второй план, потеряли прежнее значение, перестали сбивать нас с толку своей загадочностью и таинст­венным разладом между ними и обществом, между великими их силами и ничтожностью дел их…