План по рассказу автора Бубина цифры 1 главы как план . 2 глава должна быть в 5 предложениях

Картина художника-передвижника Алексея Саврасова стала одной из ключевых в русской живописи. Эта картина - тихий гимн русской природе, весне, которая еще только начинается, весеннему настроению, которое только пробуждается в нас. Эта картина говорит о весне не прямо, а намеком, чувством, что весна началась буквально в этот миг, когда мы взглянули на картину. Так бывает, когда человек, долго носивший теплую куртку во время холодной зимы, вдруг однажды вышел в ней на улицу и заметил: "Стоп, а ведь теплая одежда больше не нужна, весна началась и теперь с каждым днем будет теплее."   Картина представляет собой довольно неказистый, обыденный пейзаж. Мы видим природу, совсем не отошедшую от зимнего сна, не преобразившуюся, а только пробуждающуюся. С первого взгляда, кажется, что художник нарисовал зиму. И, лишь вглядевшись в детали, понимаешь: это - весна.

    Прежде всего их следует искать во внутренних противоречиях самой натуры Раскольникова. Не случайно автор дал ему такую фамилию, которая постоянно напоминала бы читателю о внутреннем расколе героя. Но этот раскол вовсе не следует понимать как борьбу между “плохими” и “хорошими” мотивами преступления. Так кажется самому Раскольникову, но это лишь его самообман, и мы не должны ему поддаваться.
    То, что на самом деле происходит в душе Р. Раскольникова, верно определил современный литературовед Ю. Ф. Ка-рякин: “борьба мотивов за преступление против него”, “правых и неправых целей, определяющих и свои средства”. Подтверждением противоречивости характера Раскольникова являются и слова Разумихина, который знает Родиона немногим, но лучше других: “великодушен и добр” и в то же время “холоден и бесчувственен до бесчеловечия”. И сам Достоевский пишет: “...уже в следующую минуту это становился не тот человек, что был в предыдущую”. И, как опять-таки верно подметил Карякин, “даже сны его — тоже разные, противоположные”: один сон — “предостережение от убийства”, второй — его “повторение”. Каждое слово героя “расколото” и в сущности уже заключает в себя реалы: “проклятая мечта”, “мрачный восторг”, “кровь по совести”. Скорее, эти словосочетания следовало бы разбить на два ряда слов: “проклятая, мрачный, кровь” и “мечта, восторг, совесть”. Такой порядок характерен для сознания обычного человека. Но в сложнейшей системе самосознания Раскольникова порядок нарушается, и между несовместимыми понятиями происходит борьба.
    Родион Раскольников постоянно ощущает борьбу, но он неправильно ее понимает, словом, поддается самообману, выдавая борьбу за противостояние правых целей неправым средствам
    Уже все его муки до совершения преступления дают Р. Раскольникову почувствовать, что он не на такое. Но в тот решающий момент, когда герой уже почти освободился от власти этой идеи и просил Бога указать ему правильный путь, дорога приводит его к месту, где он слышит свой приговор: завтра и в определенном часу. Все предрешено, Раскольников уже почти сознательно жертвует собой ради других. Кто он — новый Христос, Мессия? Избрав роль человечества, Родион Раскольников стремится “встать” над глупою толпой и силою своей власти сделать то, что он хочет. Но осуществляется его миссия по-другому: его пример показывает оторвавшейся от народа и помешанной на “наполеоновской идее” интеллигенции всю ее бесчеловечность и никчемность. Но как бы то ни было, такого предназначения сам Раскольников угадать, разумеется, не мог бы, в этом он целиком подчинился авторской воле. И, поэтому “добро” никак нельзя считать мотивом преступления. И опять ссылаясь на Ю. Ф. Каря-кина, можно сказать, что если “добро” поначалу и противостояло преступлению, то потом оно капитулировало перед злом, а еще позже — стало незаметно прикрывать собою горькую правду: “Я просто убил, для себя убил...”
    Таким образом, нам удалось чуть ближе рассмотреть тот сложный и запутанный клубок, тот узел, в котором сплетены мотивы преступления Родиона Раскольникова. Сложность эта — гнетущая, тяжелая, словно бремя, так что как бы в отместку ей хочется сказать: все гениальное просто, подтверждая тем самым противоестественность подобной усложненности, граничащей с неразберихой, хаосом. Отсюда вытекает увиденная Ю. Ф. Карякиным главная мысль Ф. М. Достоевского: “не в том дело, как обосновать преступление, а в том, что недопустимо его обосновывать как бы то ни было”.