1. Прочитайте сонет 10 в переводе Модеста Чайковского и Александра Финкеля. 2. Сравните представленные переводы. Какие сходства и отличия вы видите? Изменилось ли настроение сонета в зависимости от перевода?
3. Как вы считаете, есть ли разница между подтекстом оригинала и переводом С.Маршака, М. Чайковского и А.Финкеля ?​

     1) Обычная жизненная ситуация становится смешной, приобретает в рассказе комический оттенок, благодаря тому, что автор постепенно включает в речь рассказчика смешные подробности, опровергающие его слова.
    Важно, что сам рассказчик остается серьезным: он придает большое значение своим действиям по возврату галоши и делает вывод, который читателю смешон, т.к. показано-то совсем обратное.
    Вот, к примеру, волокиту по получению галоши рассказчик считает нужной и правильной, а на деле - это бюрократизм. Официальная бумага затребована, выдана, принята... Но откуда домоуправлению знать-то, что галоша потеряна в трамвае?
2) Использования приема несоответствия.
"...В трамвае потерять - святое дело" - "Святое дело" - важное, общественно-полезное деяние, достойное награды. Вот, например, защита Родины - святое дело!  А тут - потеря в общественном транспорте старой галоши.
"Главное, галоша почти новенькая. Всего третий сезон ношу". Когда же дело доходит до особых примет потери, у "почти новой" галоши, оказывается, вытерта байка, оторван нос, стоптан каблук
"Давай бумагу, Галоша гибнет".  Так можно сказать о чем-то важном и ценном - гибнет человек или урожай, их надо А тут - надо просто забрать потрепанную галошу из камеры для потерянных вещей. Чрезмерная важность потери в глазах рассказчика подчеркнута тем, что галоша написана с большой буквы.
3) О рассказчике. Рассказ идет от первого лица, авторских комментариев и характеристик нет. Автору не важны ни профессия, ни возраст, ни внешность того, кто рассказывает об этом эпизоде. Мы можем только по просторечным выражениям  понять, что это - человек из народа. И что он одобряет весь абсурд, не видит несуразностей. Для него все это - проявление деятельности бюрократического аппарата, обеспечивающего порядок во всем. И на потерю другой галоши во время хлопот по возврату первой рассказчик не обращает внимания, т.к. потерял ее вне зоны действия аппарата. Роль рассказчика -   одобрение порядка, а уж читатель сам должен разобраться: «Вот, — думаю, — аппарат работает! Да в какой-нибудь отсталой стране разве стали бы возиться с моей галошей столько времени? Да выкинули бы ее с трамвая — только и делов. А тут неделю не хлопотал, выдают обратно. Вот это аппарат!»

 А. С. Пушкин искренне восхищается Москвой как воплощением национальной культуры, самобытности, русского духа, хранительницей исторической памяти народа. Поэт гордится старинными замками, Кремлем, свидетелями славы русского оружия, символами торжества идеи национального единства, национального самосознания:
    Москва... как много в этом звуке     Для сердца русского слилось!     Как много в нем отозвалось! 
    Гордость московского дворянства его соприкасаемостью с героическими страницами русской истории, верность традициям, старинному жизненному укладу вызывают уважение, сочувствие поэта. И наоборот — низменность уровня духовного развития, пошлость привычек, ограниченное и самодовольное восприятие вызывают иронию и насмешку автора:
    Но в них не видно перемены;     Все в них на старый образец...     Все то же лжет Любовь Петровна,     Иван Петрович так же глуп,     Семен Петрович так же скуп...
    “Младые грации Москвы” и “архивны юноши” чопорно и неблагосклонно воспринимают провинциальную барышню: свысока, небрежно и самодовольно “озирают Татьяну с ног до головы”, “ее находят что-то странной, провинциальной и жеманной”. Простоту, естественность, непосредственность девушки юные московские дворяне трактуют как недостаток воспитания, неумение вести себя в свете, неумелое желание обратить на себя внимание. Впрочем, общество, признавая за Татьяной право на провинциальную странность, принимает ее в свой круг.     Поэт увлеченно и сочувственно описывает московские балы:
    Там теснота, волненье, жар,      Музыки грохот, свеч блистанье,     Мельканье, вихорь быстрых пар     Красавиц легкие уборы...
    Его завораживает обилие света, громкая музыка, красивые наряды, грациозные движения танцующих. Праздничная суета, “шум, хохот, беготня, поклоны, галоп, мазурка, вальс” привлекают Пушкина красочностью, торжественностью. Татьяна, выросшая в гармоничном единении с природой, задыхается в этом столпотворении на ограниченном пространстве Собрания, она “волненье света ненавидит”:
    Ей душно здесь... она мечтой     Стремится к жизни полевой,     В деревню, к бедным поселянам,     В уединенный уголок,      Где льется светлый ручеек,     Я своим цветам, к своим романам”.
     А. С. Пушкин сопереживает героине, рвущейся из круга суеты, условностей, московского чванства на простор природы. Консерватизм, избирательность московского барства отталкивают и поэта, впрочем, и кузины, и тетушки довольно скоро преодолевают городской снобизм в отношении к его героине и искренне желают ей достигнуть, как им кажется, самого главного в жизни: удачно выйти замуж.     Уровень общения московского дворянства отдает провинциальной примитивностью и интеллектуальным убожеством. Если в деревне люди просты и бесцеремонны, приветливы и непретенциозны, в московском “свете пустом”, но чопорном, напыщенном духовная ограниченность дворянской среды выглядит отталкивающей:
    Татьяна вслушаться желает     В беседы, в общий разговор;     Но всех в гостиной занимает     Такой бессвязный, пошлый вздор;     Все в них так бледно, равнодушно;     Они клевещут даже скучно...
 Но воздавая должное интеллектуальной элите страны, являвшейся неотъемной частью столичного дворянства, Пушкин столь же искренне и объективно признает ее количественную незначительность. В основном же общество — напыщенная, холеная, полная великосветских условностей толпа — вызывает у поэта отвращение большее, чем консервативное московское дворянство. Строгие искусственные правила безупречного поведения, благопристойного лицемерия отталкивают поэта неестественностью, безжизненностью, несвободой. Здесь все играют свои роли, однажды усвоенные и одобренные обществом, выражая не личное восприятие, а ролевое ожидание света: и “на эпиграммы падкий, на все сердитый господин”, и “диктатор бальный стоял картинкою журнальной... затянут, нем и недвижим”. Эта наигранность, фальшь, “света суета” в высшей степени неприятна полному жизни и искренности поэту и он выносит устами Татьяны строгий вердикт столичному дворянству