xixвек- эпоха расцвета , которая развивается в лихорадочном ритме; направления, течения, школы и моды сменяются с головокружительной быстротой; каждое десятилетие имеет свою поэтику, свою идеологию, свой художественный стиль. сентиментализм десятых годов уступает место романтизму двадцатых-тридцатых; сороковые годы видят рождение идеалистического “любомудрия” и славянофильского учения; пятидесятые - появление первых романов тургенева, гончарова, толстого; нигилизм шестидесятых годов сменяется народничеством семидесятых, восьмидесятые годы наполнены славой толстого, художника и проповедника; в девяностых годах начинается новый расцвет поэзии: эпоха символизма.
к началу xix столетия , испытав благотворное воздействие классицизма и сентиментализма, обогатилась новыми темами, жанрами, художественными образами и творческими приемами. в свой новый век она вступала на волне предромантического движения, направленного на создание национальной, самобытной по своим формам и содержанию и отвечавшего потребностям художественного развития нашего народа и общества. это было время, когда наряду с идеями началось широкое проникновение в россию всевозможных философских, политических, концепций, сформировавшихся в европе на рубеже 19 века.
в россии романтизм как идейно-художественное направление в начала 19 века был порожден глубокой неудовлетворённостью передовой части россиян российской действительностью. становление романтизма
связано с поэзией в.а.жуковского. его проникнуты идеями дружбы, любовью к отечеству.
реализм утверждается в 30-40-е года наряду с романтизмом, но к середине 19 века он становится господствующим направлением в культуре. по своей идейной направленности он становится критическим реализмом. вместе с тем творчество великих реалистов пронизано идеями гуманизма и социальной справедливости.
с некоторых пор вошло в обыкновение говорить о народности, требовать народности, жаловаться на отсутствие народности в произведениях - но никто не думал определить, что разумеет он под этим словом. ”народность в писатели есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками - для других она ли не существует или даже может показаться пороком”- так думал о народности а.с. пушкин
живая должна быть плодом народности, питаемой, но не подавляемой общительностью. есть и есть жизнь, но её развитие стесняется односторонностью подражательного направления, убивающего народность, без которой не может быть полной жизни.
в середине 30-х годов в классической утвердился критический реализм, открывший писателям огромные возможности для выражения жизни и национального характера.
особая действенная сила критического реализма заключается в том, что, оттесняя прогрессивный романтизм в качестве направления, он освоил, сохранил и продолжил его лучшие традиции:
неудовлетворённость настоящим, мечты о будущем. критический реализм отличается яркой национальной самобытностью и по форме своего выражения. жизненная правда, положенная в основу произведений прогрессивных писателей, нередко не умещалась в традиционные жанро-видовые формы. поэтому характеризуется частыми нарушениями жанрово-видовых форм.
наиболее решительно осудил заблуждения консервативной и реакционной критики в.г.белинский, увидевший в поэзии пушкина переход к реализму, считающий вершинами “бориса годунова» и “евгения онегина”, отказавшийся от примитивного отождествления народности с простонародностью. белинский недооценил прозу пушкина, его сказки, он в целом, верно, очертил масштаб творчества писателя как средоточия достижений и новаторских начинаний, определяющих дальнейшие пути развития в xix веке.
в поэме пушкина “руслан и людмила” ощутимо стремление к народности, которое рано проявляется в поэзии пушкина, а в поэмах “бахчисарайский фонтан”, «кавказский пленник” пушкин переходит на позиции романтизма.
О ЧЕМ ПЛАЧУТ ЛОШАДИ
Всякий раз, когда я спускался с деревенского угора на луг, я как бы вновь и вновь попадал в свое далекое детство — в мир пахучих трав, стрекоз и бабочек и, конечно же, в мир лошадей, которые паслись на привязи, каждая возле своего кола.
Я частенько брал с собой хлеб и подкармливал лошадей, а если не случалось хлеба, я все равно останавливался возле них, дружелюбно похлопывал по спине, по шее, подбадривал ласковым словом, трепал по теплым бархатным губам и потом долго, чуть не весь день, ощущал на своей ладони ни с чем не сравнимый конский душок.
Самые сложные, самые разноречивые чувства вызывали у меня эти лошади.
Они волновали, радовали мое крестьянское сердце, придавали пустынному лугу с редкими кочками и кустиками ивняка свою особую — лошадиную — красоту, и я мог не минутами, часами смотреть на этих добрых и умных животных, вслушиваться в их однообразное похрустывание, изредка прерываемое то недовольным пофыркиванием, то коротким всхрапом — пыльная или несъедобная травка попалась.
Но чаще всего лошади эти вызывали у меня чувство жалости и даже какой-то непонятной вины перед ними.
Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся к ним, и вокруг кола не то что трава — дернина была изгрызена и выбита дочерна. Они постоянно томились, умирали от жажды, их донимал гнус — в затишные вечера серым облаком, тучей клубился над ними комар и мошкара.
В общем, что говорить, — нелегко жилось беднягам. И потому-то я как мог пытался скрасить, облегчить их долю. Да и не только я. Редкая старушонка, редкая баба, оказавшись на лугу, проходила мимо них безучастно.
На этот раз я не шел — бежал к лошадям, ибо кого же я увидел сегодня среди них? Свою любимицу Клару, или Рыжуху, как я называл ее запросто, по-бывалошному, по обычаю тех времен, когда еще не было ни Громов, ни Идей, ни Побед, ни Ударников, ни Звезд, а были Карьки и Карюхи, Воронки и Воронухи, Гнедки и Гнедухи — обычные лошади с обычными лошадиными именами.
Рыжуха была тех же статей и тех же кровей, что и остальные кобылы и мерины. Из породы так называемых мезенок, лошадок некрупных, неказистых, но очень выносливых и неприхотливых, хорошо при к тяжелым условиям Севера. И доставалось Рыжухе не меньше, чем ее подругам и товарищам. В четыре-пять лет у нее уже была сбита спина под седелкой, заметно отвисло брюхо и даже вены в пахах начинали пухнуть.
И все-таки Рыжуха выгодно выделялась среди своих сородичей.
На некоторых из них просто мочи не было смотреть. Какие-то неряшливые, опустившиеся, с невылинялой клочкастой шкурой, с гноящимися глазами, с какой-то тупой покорностью и обреченностью во взгляде, во всей понурой, сгорбленной фигуре.
А Рыжуха — нет. Рыжуха была кобылка чистая, да к тому же еще сохранила свой веселый, неунывающий характер, норовистость молодости.
Обычно, завидев меня, спускающегося с угора, она вся подбиралась, вытягивалась в струнку, подавала свой звонкий голос, а иногда широко, насколько позволяла веревка, обегала вокруг кола, то есть совершала, как я называл это, свой приветственный круг радости.
Сегодня Рыжуха при моем приближении не выказала ни малейшего воодушевления. Стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади, и ничем, решительно ничем не отличалась от остальных кобыл и коней.
«Да что с ней? — с тревогой подумал я. — Больна? Забыла меня за это время?» (Рыжуха две недели была на дальнем сенокосе.)
Я на ходу стал отламывать от буханки большой кусок — с этого, с подкормки, началась наша дружба, но тут кобыла и вовсе озадачила меня: она отвернула голову в сторону.
— Рыжуха, Рыжуха... Да это же я... я...
Я схватил ее за густую с проседью челку, которую сам же и подстриг недели три назад — напрочь забивало глаза, притянул к себе. И что же я увидел? Слезы. Большие, с добрую фасолину, лошадиные слезы.
— Рыжуха, Рыжуха, да что с тобой?
Рыжуха молча продолжала плакать.
— Ну, хорошо, у тебя горе, у тебя беда. Но ты можешь сказать, в чем дело?
