«Что же ты хмуришься, брат, — спросил его Кирила Петрович, — или псарня моя тебе не нравится?»
«Нет, — отвечал он сурово, — псарня чудная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим собакам. "
«Мы на свое житье, — сказал он, — благодаря бога и барина не жалуемся, а что правда, то правда, иному и дворянину не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю конурку. Ему было б и сытнее и теплее».
По нынешним понятиям об этикете письмо сие было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью: «Как, — загремел Троекуров, вскочив с постели босой, — высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его... Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!»
Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: «Слыхано дело, ваше превосходительство, — продолжал он, — псари вводят собак в божию церковь! собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу...»
« Здорово, здорово, няня, — повторял он, прижимая к сердцу добрую старуху, — что батюшка, где он? каков он?»
Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему привязаться, чтоб его выбранить, но не наше достаточного к тому предлога, сказал ему сердито: «Пошел вон, не до тебя».
«Скорей, скорей в город за лекарем!» — кричал Владимир.
«Кирила Петрович спрашивает вас», — сказал вошедший слуга. Владимир бросил на него ужасный взгляд.
«Молчи, няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город за лекарем».
«Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас».
Вдруг Владимир явился между людьми и отрывисто сказал: «Не надобно лекаря, батюшка скончался»
Больно спесив Кирила Петрович! а небось поджал хвост, когда Гришка мой закричал ему: «Вон, старый пес! долой со двора!»
«Переговори, батюшка, — закричали ему из толпы, — да усовести окаянных».
«Стойте смирно, — сказал он им, — а я с приказными переговорю».
Исправник, высокий и толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и в усах, увидя приближающегося Дубровского, крякнул и произнес охриплым голосом: «Итак, я вам повторяю то, что уже сказал: по решению уездного суда отныне принадлежите вы Кирилу Петровичу Троекурову, коего лицо представляет здесь господин Шабашкин. Слушайтесь его во всем, что ни прикажет, а вы, бабы, любите и почитайте его, а он до вас большой охотник».
«Позвольте узнать, что это значит», — спросил он с притворным холоднокровием у веселого исправника.
«А это то значит, — отвечал замысловатый чиновник, — что мы приехали вводить во владение сего Кирила Петровича Троекурова и просить иных прочих убираться подобру-поздорову».
«А ты кто такой, — сказал Шабашкин с дерзким взором. — Бывший помещик Андрей Гаврилов сын Дубровский волею божиею помре, мы вас не знаем, да и знать не хотим».
«Да что на него смотреть, — закричали дворовые, — ребята! долой их!» — и вся толпа двинулась.
Вот, надеюсь
- Я хочу, чтобы ты не повторял в жизни моих ошибок! - часто говорит мама.
Но, чтобы не повторять ее ошибок, я должен знать, в чем именно они заключаются. И мама мне регулярно об этом рассказывает.
Об одной маминой ошибке мне известно особенно хорошо.
Я знаю, что мама "погибла для большого искусства". Зато в "малом искусстве" она проявила себя замечательно!
"Малым искусством" я называю самодеятельность. Папа спорит со мной.
- Нет больших ролей и нет маленьких! Так утверждал Станиславский. И ты не можешь к нему не прислушиваться, - сказал как-то папа. - В Москве, рядом с Большим театром, находится Малый. Но он так называется вовсе не потому, что хуже Большого.
- Но ведь мама сама говорит, что погибла для большого искусства, - возразил я.
- Она имеет право так говорить, а ты нет. Искусство - это искусство. И талант - это талант!
Папа считает, что почти все люди на свете талантливы.
В той или иной степени... Все, кроме него. Но особенно талантлива мама!
С годами я понял, что в "малом искусстве" можно проявить себя гораздо полнее и ярче, чем в большом.
Ну, например, профессиональные драматические артисты - это артисты и всё. Мама же успела проявить себя и в драматическом кружке, и в хоровом, и даже в литературном.
Иногда, после самодеятельного концерта, мама спрашивает отца, что ему больше всего понравилось. Он пытается спеть, но из этого ничего не выходит, потому что у папы нет слуха. Все песни он исполняет на один и тот же мотив.
У нас дома никогда и ничего не запирают на ключ. Ничего, кроме ящика, в котором папа хранит альбомы. "Мама в ролях" - написано на одной обложке. "Мама поет" - написано на другой. "Мама - в поэзии" - написано на третьей.
Мы довольно часто переезжаем из города в город. Потому что папа строитель, он "наращивает мощности" разных заводов. Мы приезжаем, наращиваем и едем дальше...
Но, прежде чем перебраться на новое место, папа обязательно узнает, есть ли там клуб или Дом культуры. Когда выясняется, что есть, он говорит:
- Можем ехать!..
Переезжать с места на место - нелегкое дело. Но мама делает вид, что это очень приятно.
- Видишь, там есть хоровой коллектив, - сказала она однажды папе. - А я так давно не пою!
- Кто виноват, что я умею делать только то, что я делаю? - словно бы извинился отец.
- Путешествовать гораздо лучше, чем сидеть на одном месте, - сказала мама. - Об этом пишут в стихах и поют в песнях.
И хоть папа прекрасно знал, что мама успокаивает его, он поверил стихам и песням.
Вот уже около трех с половиной лет мы живем в большом городе, где папа наращивает мощности металлургического завода. Прежде чем переехать, он, как всегда, навел справки насчет Дома культуры. Выяснил, что при нем активно работают все кружки, какие только существуют на свете. И что "детская работа" там тоже прекрасно налажена.
