празднества
второй «ноктюрн» — «празднества» — выделяется среди других произведений дебюсси ярким жанровым колоритом. в стремлении приблизить музыку «празднеств» к живой сценке из народной жизни композитор обратился к бытовым музыкальным жанрам. на контрастном противопоставлении двух основных музыкальных образов — танца и марша — и строится (в отличие от «облаков») трехчастная композиция «празднеств».
постепенное и динамичное развертывание этих образов придает сочинению более конкретный программный смысл. композитор пишет в предисловии: «празднества» — это движение, пляшущий ритм атмосферы с взрывами внезапного света, это также эпизод шествия (ослепительное и химерическое видение), проходящего сквозь праздник и сливающегося с ним; но фон остается все время — это праздник; это смешение музыки со светящейся пылью, составляющее часть общего ритма».
с первых же тактов ощущение праздничности создается пружинистым энергичным ритмом: (являющимся своеобразным ритмическим остовом всей второй части «ноктюрнов»), характерными кварто-квинтовыми созвучиями у скрипок на ff в высоком регистре, которые яркую солнечную окраску началу части.
на этом колоритном фоне появляется основная тема первой части «празднеств», напоминающая тарантеллу. мелодия ее строится на поступенном движении с многочисленными опеваниями опорных звуков, но типичный для тарантеллы триольный ритм и быстрый темп легкость и стремительность движению темы:
в ее раскрытии дебюсси не использует приемов мелодического развития (ритм и очертания темы почти не меняются на протяжении части), но зато прибегает к своеобразному варьированию, при котором каждое следующее проведение темы поручается новым инструментам, сопровождается иной гармонической окраской.
пристрастие композитора к «чистым» тембрам на этот раз уступает место тонко смешиваемым оркестровым краскам (звучание темы у рожка с кларнетом сменяется проведением ее у флейт с гобоями, затем у виолончелей с фаготами). в гармоническом сопровождении появляются мажорные трезвучия отдаленных тональностей и цепочки нонаккордов (напоминающих густо наложенный мазок на живописном полотне). в одном из проведений темы ее мелодический рисунок основан на целотонной гамме, что придает ей новый ладовый оттенок (увеличенного лада), часто используемый дебюсси в сочетании с мажором и минором.
на протяжении первой части «празднеств» неожиданно возникают и так же быстро исчезают эпизодические музыкальные образы (например, у гобоя на двух звуках — ля и до ). но один из них, интонационно родственный тарантелле и в то же время контрастирующий с ней образно и ритмически, к концу части постепенно начинает занимать все более главенствующее положение. четкий пунктированный ритм новой темы придает всему заключительному разделу первой части «празднеств» динамичный и волевой характер:
почти все проведения этой темы дебюсси поручает деревянным духовым инструментам, но в конце первой части вступает струнная группа оркестра, до сих пор выполнявшая, в основном, роль аккомпанемента. ее вступление придает новому образу значительную экспрессию и подготавливает кульминационный эпизод всей первой части.
редкое у дебюсси длительное нарастание динамики в конце первой части «празднеств», достигаемое постепенным подключением все новых инструментов (кроме медных и ударных), нарастающим вихревым движением, создает впечатление стихийно возникающего массового танца.
интересно отметить, что в момент кульминации снова главенствует триольный ритм и интонационное ядро первой темы — тарантеллы. но этот вершинный эпизод всей музыкальной картины первой части несколько импрессионистично обрывается. ощущения ясно выраженного завершения части не создается. она непосредственно, без цезур, выливается в средний раздел «празднеств».
Всякий раз, когда рассказчик спускался с угора (холма) на луг, он как бы снова попадал в свое далекое детство – в мир пахучих трав, стрекоз, бабочек и, конечно же, лошадей, которые паслись на привязи, каждая около своего кола. Он частенько брал с собой хлеб и угощал лошадей, а если хлеба не было, все равно останавливался возле них, ласково поглаживал, трепал по теплым бархатным губам. Лошади волновали его, но чаще вызывали чувство жалости и какой-то непонятной вины перед ними. Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда сутками не заявлялся к ним, и лошади стояли голодные, изнывая от жажды, страдая от гнуса, который тучами вился над ними. На этот раз человек не шел, а бежал к лошадям, потому что увидел среди них свою любимицу Рыжуху, лошадку некрупную, неказистую, но очень выносливую и какую-то особенно чистую, аккуратную, с живым, веселым характером. Обычно она радостно встречала его, но в этот день стояла около кола неподвижно, окаменело, даже от угощения отвернула голову. Человек схватил ее за челку, притянул к себе и, потрясенный, увидел… слезы. Большие лошадиные слезы. “Рыжуха, Рыжуха, что с тобой?” И она поведала, что у них (лошадей) был спор о жизни, лошадиной жизни, разумеется. Рыжуха сказала, что было время, когда лошадей любили и холили, жалели и берегли. Сотоварищи подняли ее на смех. Говоря об этом, кобылка снова расплакалась. Человек насилу успокоил ее. И вот что она рассказала. На дальнем покосе, где она работала (а труд был каторжный), Рыжуха ходила в упряжке с одной старой кобылой, которая старалась подбодрить напарницу своими песнями. Из этих песен Рыжуха узнала про времена, когда лошадей называли кормилицами, холили и ласкали, вкусно кормили, украшали лентами. Слушая песни Забавы (так звали старую лошадь), ее напарница забывала о жаре, о тяжелой косилке, которую тащила, про удары злого мужика. Рыжухе не верилось, что было оно, беспечальное лошадиное житье, на Забава уверяла, что в песнях все правда, их пела ей еще мать. А мать их слышала от своей матери. Когда лошадей вывели на луг. Рыжуха стала не п. песни старой кобылы, но на нее закричали: “Вранье нее что!.. 11е растравляй нам душу. И так тошно”. И теперь лошадка с надеждой и мольбой обратилась к человеку: “Скажите, были такие времена, когда нам, лошадям, жилось хорошо?” Рассказчик не выдержал ее прямого, честного взгляда, отвел глаза в сторону. И тут ему показалось, что все лошади смотрят на него, ждут ответа. Неизвестно, сколько времени продолжалась эта молчаливая пытка, но человек весь взмок. Он знал, что правду говорила старая кобыла. Да, были такие времена, и совсем недавно, когда лошадью дышали, скармливали ей самый лакомый кусок, а то и последнюю краюху хлеба, всей семьей встречали ее после работы, и сколько ласковых слов выслушала она, с какой любовью ухаживали за ней, водили на водопой, скребли, чистили. Лошадь была сокровищем, надеждой и опорой крестьянской семьи. А как веселились в праздники! Как бесшабашны, как прекрасны были русские гулянья на лошадях в Масленицу. Нигде больше такого не увидишь. “Все преображалось, как в сказке. Преображались мужики и парни… преображались лошади. Эх, гулюшки, эх, родимые! Не подкачайте! Потешьте сердце молодецкое!.. Радугами плясали в морозном воздухе цветастые, узорчатые дуги… и колокольцы, колокольцы – услада русской души”. Первой игрушкой крестьянского сына был деревянный конь, про сивку-бурку пела ему мать, конской подковой – символом счастья – встречало в деревне каждое крыльцо. “Все – конь, все – от коня: вся жизнь крестьянская, с рождения до смерти”. Стоит ли удивляться, что из-за коня, из-за кобылы вскипали страсти в первые колхозные годы. У конюшни толклись с утра до ночи, присматривались каждый к своей лошади, ругали конюхов за нерадивость. Ведь мужики всю жизнь кормились от лошади. Рассказчик вспоминает, как давно, еще до войны, не мог спокойно пройти мимо своего Карька, который, как солнце, освещал всю жизнь их многодетной семьи. В сорок седьмом вернулся он в деревню. Голод, разор, запустение. И сразу вспомнился Карько. Конюх-старик ответил ему, что нет уже Карька. Богу душу отдал в самый День Победы.
