Описание свеьлица Тараса Бульбы ЦИТАТАМИ быстрее

Одиссей с флотилией после долгого плавания высадились на необитаемом плодородном острове, находившемся  неподалеку от земель циклопов и провели там день, охотясь и отдыхая. А затем одним кораблем пристали к берегу циклопов, чтобы узнать, что это за народ. По слухам, у циклопов не было ни законов, ни собраний. Они примитивно жили в пещерах и кормились тем, что земля сама давала, да еще дикие козы и овцы разнообразили питание.      С 12 товарищами Одиссей зашел в пещеру циклопа Полифема, когда его не было. Греки набрали сыров, которые лежали в корзинах циклопа, забрали лучших ягнят и козлят и собрались быстро скрыться. Но на беду Одиссей захотел посмотреть на циклопа. Как потом оказалось, хозяин, одноглазый великан, был настолько свиреп, что ни с кем даже не общался.       Заметив не гостей, он убил и съел двух из них. На слова несчастных пленников о законах гостеприимства, Полифем ответил, что ему никто не указ, он делает, что хочет и не боится никакого Зевса. Циклоп  продолжал поедать по паре греков за каждой трапезой. А убежать они не могли, т.к. выход великан  заваливал обломком скалы.      Одиссей угостил Полифема припасенным вином и ночью ослепил его, захмелевшего, заостренной головешкой из костра. На рев циклопа прибежали соплеменники, но не поняли, кто его обидел, т.к.  хитроумный Одиссей представился Полифему как Никто.     Греки смогли сбежать, когда циклоп выпускал своих овец пастись. Одиссей привязал товарищей под брюхами овец и сам также укрылся. Они пригнали овец на свой корабль и спешно отчалили. Уже отплыв, Одиссей прокричал, за что и кем волею Зевса наказан циклоп. Полифем в ярости стал бросать в море утесы, но было уже поздно. Как оказалось, ему было предсказано, что Одиссей ослепит его, но великан не мог подумать, что с ним сладит простой человек.

в не меньшей степени, чем Грэй, Ассоль внушает веру в успех, несет горение удачи. В душе Грэя уживались два человека. И в душе Ассоль жили две Ассоль, «перемешанных в замечательной прекрасной неправильности». Одна была дочь матроса, ремесленника, умевшая мастерить игрушки, прилежно шить, стряпать, мыть полы. Другая, та, которую Грин называл живым стихотворением «со всеми чудесами его созвучий и образов», сама была воплощением поэзии. Трепеща и волнуясь, жила Ассоль в ожидании чуда. И в этой взаимности теней и света, в этой прекрасной неправильности была, как и у Грэя, своя правильность, было присущее им обоим высокое искусство преображать мир, вдохновенно совершать множество удивительных открытий «эфирно-тонких», «невыразимых», «но важных, как чистота и тепло». Все, что видела Ассоль вокруг себя, все, чем жила, становилось «кружевом тайн в образе повседневности». Самый звук ее имени, столь же странный и непривычный для слуха, как нежное имя Суок в «Трех Толстяках», предвещал встречу с существом, не похожим на других. Эглю, например, нравится, что имя это так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины. «Что бы я стал делать,— задумчиво говорит он Ассоль,— называйся ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности? Тем более я не желаю знать, кто ты, кто твои родители и как ты живешь. К чему нарушать очарование?»