Щелкунчик и мышиный король ​

Он, просил учителя сына научить его, что не всемлюдям можно доверять, т.к. не все люди просты. Просил научить его, что в его жизни может быть не одна женщина, что на , что если один человек подлец, то на его место найдётся хороший человек. Что если придёт политик, который думает о себе, то в противостояние ему найдётся политик, думающий о людях. О том, что если его предадут, ему друг. Просил, чтобы его сын побольше читал и находил интересное в книгах, но и в то же время, чтобы он находил для себы в окружающем мире, т.е. природе, не замыкался в себе, чтобы был честным. Чтобы осуществлял собственные идеи и умел принимать решение сам. чтобы понимал людей и умел их выслушать, чтобы не стеснялся выражать своих чувств. Чтобы умел ответить тем людям, которые будут смеяться над ним. Просил научить его, чтобы не продавал свое сердце и душу, а только , чтобы умел дать оценить свои труды и знания, за соответствующую плату. Чтобы он умел противостоять толпе и бороться с мнением масс. Научить его быть мужественным, терпеливым и верить в собственные силы.

"Базаров был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал свое удивление: почему не посадили в желтый дом Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами? «Нравится тебе женщина, — говаривал он, — старайся добиться толку; а нельзя — ну, не надо, отвернись — земля не клином сошлась». Одинцова ему нравилась: распространенные слухи о ней, свобода и независимость ее мыслей, ее несомненное расположение к нему — все, казалось, говорило в его пользу; но он скоро понял, что с ней «не добьешься толку», а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил. Кровь его загоралась, как только он вспоминал о ней; он легко сладил бы с своею кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость. В разговорах с Анной Сергеевной он еще больше прежнего высказывал свое равнодушное презрение ко всему романтическому; а оставшись наедине, он с негодованием сознавал романтика в самом себе. "