ответ:
людина - це досконала істота, що володіє розумом, волею, а значить здатне до досягнення воістину надзвичайних вершин. річард бах каже, що чайка джонатан лівінгстон живе в кожному з нас. я теж бачу його в собі. це волелюбна істота, яке не знає меж і слів «неможливо», «боягузтво», «лінь». це воістину твердий, упевнений в собі характер, що летить вгору, до зірок, до нескінченності, до досконалості. я вірю і знаю, що це є в кожному з нас. просто в когось цього більше, в когось - менше. і це, мабуть, стає визначальною деталлю твого особистого успіху. ти можеш мати знання і мати поруч прекрасного вчителі, але якщо ти не готовий переступити через свій страх, який досить часто не має сенсу, не можеш повірити в себе і підпорядкувати себе єдиної цілі, ти не доб'єшся нічого. адже будь-яка могутня ідея надзвичайно марна, поки ти не вирішиш змусити її працювати.
ще одна важлива річ, якої вчить книга - це йти по шляху свого духовного розвитку, незважаючи на думку маси, яка, може бути, поки ще не досягла твоєї ступені розвитку або просто ти виявився незрозумілим. найвірніший шлях - це вдосконалення, пошук вчителів, які зможуть тобі в цьому, і не треба зупиняти на досягнутому - адже досконалість нескінченно.
є люди, які, подібно до чайкам на березі, не прагнуть ні до чого більшого. я щиро вірю в те, що їх мало. у цей хочеться вірити. тому що я не можу уявити собі тих, хто не шукає відповіді. є інші. вони не сильно відрізняються, але роблять вигляд, ніби шукають щось, правда скаржаться, що не отримують відповідей. а адже вся причина в тому, що вони не ставлять запитань. є лівінгстон і флетчер. дивіться, забравшись високо-високо на нову вершину, вони не вниз, вони продовжують летіти вгору. я завжди з ними душею і розумом. вони тримають мій дух сильним, вони роблять мене мужественнее і добрішим. вони вчать літати!
що стосується моєї професії, то зараз я розумію, що я вибрала роботу до душі, що я на правильному шляху. для людини ж дуже важливо мати улюблену справу, йти на роботу з радістю і з натхненням. людина повинна перебувати на своєму місці, а то він втратить своє значення.
я щаслива, тому що я перебуваю в колективі незвичайних і дуже різних вчителів. я порівняно недавно вибрала цей шлях і як добре, що мені є у кого повчитися, є до чого прагнути!
коли сам педагог горить, тоді він може запалити і своїх учнів. одних абсолютних знань для цього мало. потрібно саме горіти! адже педагогіка - це теж мистецтво. а мистецтво, якщо воно справжнє, завжди підкорює людей. сутність діяльності вчителя - уміння дарувати тепло і любов дітям, воно, безперечно, змінює наш світ на краще!
ответ: поэзия бродского и.а.
бродский так и не вернулся в россию, не исполнил собственного обещания, данного в одном из самых известных своих стихотворений:
ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
на васильевский остров
я приду умирать.
твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду,
между выцветших линий
на асфальт
(«стансы», 1962)
бродский возвратился лишь стихами и изменил пространство поэзии. однако известными прежде стихов становились факты его биографии. одаренный ленинградский поэт, оцененный ахматовой, официальное признание он получил чисто по-советски: сначала его не печатали, потом в 1964 г. устроили показательный процесс и осудили как тунеядца на пять лет ссылки. усилиями писателей и деятелей культуры бродский был освобожден и в сентябре 1965 г. вернулся в ленинград.
к этому времени был издан за границей первый сборник его стихотворений. там, и только там, в последующие двадцать с лишним лет продолжали печататься его произведения. туда в 1972 г. был выслан и сам поэт. он поселился в сша. в 1987 г. бродскому присуждается нобелевская премия, послужившая поводом к публикации его стихов в советских журналах.
о лауреате нобелевской премии у нас начали спорить, прежде чем его внимательно прочли. у одних был заготовлен для него восторженный прием, другие были готовы ответить столь же решительным неприятием, вплоть до отказа бродскому в праве считаться поэтом.
эта дискуссия затронула даже тех, кто совершенно не склонен к националистическим играм и бродского готов оценить, но полагая его стоящим вне традиции.
спор о том, что считать национальной традицией, в какой мере она устойчива и открыта изменению, — этот спор мы еще только начинаем, он нам, безусловно, предстоит. что же касается права и возможности оставаться связанным со своей культурой, то это вопрос, который мы десятилетиями считали для себя с беспрекословной негативностью решенным. в эмиграции на эту тему много спорили: одни полагали, что они унесли россию с собой, считая себя, и только себя, ее хранителями; другие трагически переживали от-торгнутость — по крайней мере пространственную — от нее. всматриваясь, припоминая, обдумывая заново, стремились осознать прошедшее с ощущением недоступной тогда в пределах россии свободы мысли. именно чувство свободы, с которым судит поэт о ее величии, о ее трагедии, поражало тогда в стихотворении «на смерть жукова», похороны которого и. бродский видел в америке по телевидению:
вижу колонны замерших внуков.
гроб на лафете, лошади круп.
ветер сюда не доносит мне звуков
военных плачущих труб.
вижу в регалии убранный труп:
в смерть уезжает пламенный жуков.
что поражало в первый момент? если и успевал удивиться архаической классичности жанра, то лишь мгновенно, чтобы тотчас же переступить стилистический барьер и более его не замечать. оставалось лишь чувство властной свободы, с которой произносились слова, не допускающие сомнения и к согласию. к согласию и с избранным героическим масштабом: « маневра о напоминавший средь волжских », и с оценкой эпохи, незабываемо смешавшей солдатский подвиг и народное унижение:
спи! у страницы
хватит для тех, кто в пехотном строю
смело входили в чужие столицы,
но возвращались в страхе в свою.
поражала спокойная взвешенность оценки тех событий, которые и сегодня — недавняя и предмет яростных споров. поэт же говорит так, как будто и спорить здесь не о чем, не считая нужным припоминать факты, объяснять, почему же полководцу не только мечом приходилось спасать родину, но и «вслух говоря» (что говоря или перед кем — об этом ни слова) и почему жуков окончил «дни свои глухо в опале, как велизарий или помпей». скупо, без подробностей, как будто само собой разумеется, что в стихотворении об истинном величии не место распространяться о ложных кумирах, безымянно растворившихся в обстоятельствах биографии великого человека.
