сатель видел распад устоявшегося уклада жизни, разложение моральных устоев общества, девальвацию нравственных ценностей. Опираясь на идеи русского философского просветительства начала XIX века, он ставит перед собой задачу исследовать саму природу человека, проанализировать его родовую «сущность», определить возможности и пределы человеческого разума. Андреев размышляет над проблемой связи человека и природы и, предвосхищая великие достижения науки и техники, в драме «К звёздам» размышляет о месте человека как разумного существа во Вселенной, о контактах с внеземной цивилизацией. Эти проблемы были характерными для русской литературы и искусства начала XX века. Андреев с его обострённым интересом к «загадкам человеческого бытия» искал ответа на эти «загадки» в современной ему, конкретной и злободневной русской действительности.
«Романтико-трагическое» восприятие писателем жизни отразилось в таком его произведении, как «Большой шлем».
Социальная проблематика «Большого шлема» - трагическая разобщённость и одиночество людей. Отвернувшись от «дряхлого мира», обливающегося «стонами больных, голодных и обиженных», омещанившиеся интеллигенты три раза в неделю собираются для игры в карты, противопоставляя реальному миру свой собственный сочинённый, иллюзорный мирок, определяемый правилами карточной игры. Руководствуясь соображениями мелочного житейского практицизма, они начинают принимать придуманный ими мирок за настоящий, а в итоге проигрывают собственную жизнь.
Андреев, тонко, одним штрихом сопоставив в этом рассказе жизнь и смерть, остановился перед загадкой жизни: что ты, и, главное, к чему ты? И почти в каждом своём рассказе заглядывал он в тот или иной уголок жизни человеческого общества и всюду видел нелепость и бессмыслицу, зло и насилие. Это социальное зло превращается у писателя в страшную силу, угнетающую, подавляющую каждого человека.
В рассказе «У окна» представлен другой вариант обывательской бездуховности. Чиновник Андрей Иванович, созерцающий окружающую его жизнь преимущественно из окна своей комнаты, обеспокоен тем, чтобы никакие «впечатления» извне не нарушали его представлений о жизни, которые обеспечивают покой «омертвевшей душе» Андрея Ивановича. Его враги – мысли, проникающие через «потаённую калиточку» в напоминающее «гроб» убогое жилище чиновника. Андрей Иванович калечит жизнь полюбившей его девушке Наташе.
В «Ангелочке» Андреев обнажает пошлость и фальшь сытого благотворительства богатой семьи.
Возвращаясь к теме о назначении человеческой жизни, Андреев пишет прекрасный рассказ «Жили-были». Тяжёлая болезнь вырвала из привычного, примелькавшегося потока дней и собрала в палате университетской клиники людей разного социального положения. Теперь это только пациенты, которым угрожает смерть. Создавая полнокровные, реалистические характеры, Андреев говорит о ценности жизни. Неизлечимо больной богатый купец Лаврентий Кошеверов, чувствуя приближение смерти, убеждается, что «без нужды, без пользы, без радости» растратил лучшее, что в нём было, на округление капитала, «дело». Обречённый на скорую смерть дьякон Сперанский сохраняет в душе по-детски наивную веру в добро и любовь к природе. Но смерть Сперанского, как, впрочем, и Кошеверова, - это только эпизод в неодолимом потоке вечно обновляющейся жизни.
Бунин Иван Алексеевич
Сверчок
И. А. Бунин
Сверчок
Эту небольшую историю рассказал шорник Сверчок, весь ноябрь работавший вместе с другим шорником, Василием, у помещика Ремера.
Ноябрь стоял темный и грязный, зима все не налаживалась. Ремеру с его молодой женой, недавно поселившимся в дедовской усадьбе, было скучно, и вот они стали ходить по вечерам из своего еще забитого дома, где только внизу, под колоннами, была одна сносная жилая комната, в старый флигель, в упраздненную контору, где зимовала птица и помещались шорники, работник и кухарка.
Вечером под Введение несло непроглядной мокрой вьюгой. В просторной и низкой конторе, когда-то беленной мелом, было очень тепло и сыро, густо воняло махоркой, жестяной лампочкой, горевшей на верстаке, сапожным варом, политурой и мятной кислотой кожи, куски и обрезки которой, вместе с инструментами, новой и старой сбруей, хомутиной, потниками, дратвой и медным набором навалены были и на верстаке и на затоптанном, сорном полу. Воняло и птицей из темной пристройки, но Сверчок и Василий, ночевавшие в этой вони и каждый день часов по десяти сидевшие в ней с согнутыми спинами, были, как всегда, очень довольны своим помещеньем, особенно тем, что Ремер не жалеет топки. С узеньких подоконников капало, на черных стеклах сверкал и резко белел липкий, мокрый снег. Шорники пристально работали, кухарка, небольшая женщина в полушубке и мужицких сапогах, назябшаяся за день, отдыхала на продранном стуле у горячей печки. Она грела спину и, не сводя глаз с лампочки, слушала шум ветра, потрясавшего порою весь флигель, постукиванье по хомуту, который делал Василий, и старчески-детское дыхание лысого Сверчка, возившегося над шлеёй и в затруднительные минуты шевелившего красным кончиком языка.
Лампочка, облитая керосином, стояла на самом краю верстака и как раз посредине между работавшими, чтобы видней было обоим, но Василий то и дело подвигал ее к себе своей сильной, жилистой, смуглой рукой, засученной по локоть. Сила, уверенность в силе чувствовались и во всей осанке этого черноволосого человека, похожего на малайца, - в каждой выпуклости его мускулистого тела, обозначавшегося под тонкой, точно истлевшей рубахой, бывшей когда-то красной, и всегда казалось, что Сверчок, маленький и, несмотря на видимую бодрость, весь разбитый, как все дворовые люди, побаивается Василия, никогда никого не боявшегося. Казалось это и самому Василию, усвоившему себе манеру, как бы в шутку, на забаву окружающим, покрикивать на Сверчка, даже этой шутке.
