Макар чутдра вопросы ниже и я думаю ты видишь что там ​

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у казаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы. Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше: вся поверхность земли представлялась зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный Бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха; вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою! вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем!. . Черт вас возьми, степи, как вы хороши! Вечером вся степь совершенно переменялась: все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темно-зеленою; испарения подымались гуще; каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, казаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих. Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву: весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летели по темному небу.

Как-то в детстве отец взял меня с собой на сенокос. На всю жизнь я запомнил этот светлый майский день. Степь отливала лазурью. То цвели васильки вперемежку с незабудками. Пламенели от края до края маки. Из балки доносился «бой» перепела. Чёткий, требова­тельный, ровный. Пахнет скошенным сеном, цветами, чабрецом. Отец водит косой широко, ровно. Я иду вслед за отцом, любуясь его рабо­той. Весь день отец косил густую, податливую траву, а я ходил вслед за ним, подносил ему воду в старом закопчённом чай­нике, смотрел, как он жадно пил её крупными глотками. Вечером отец растеплил костёр, и мы долго пили с ним чай, заваренный им какой-то травой такого аромата и вкуса, какого я больше никогда не пил. Спать мы с отцом легли под копной пахучего сена. После знойного дня на землю спусти­лась вечерняя прохлада. Отец долго рассказывал мне сказки про Конька-горбунка, хитрую лису и ворону, про звёзды, ко­торые золотой россыпью* светились на небе. Прямо над нами всё выше и выше поднималась луна. Во­круг было тихо и безмятежно. От земли шёл тёплый запах, от него чуточку кружилась голова. Птицы умолкли, лишь вре­мя от времени перепел просил пить. Тишина становилась всё гуще и таинственнее. Только сверчки не унимались да разно­цветные бабочки беззвучно кружились над нами. Придвинувшись к отцу, я уткнулся ему под мышку и сра­зу заснул. Таким беспробудным сном спят люди только на се­нокосе. Пройдут годы, но эта звёздная ночь, и утро, и весенняя степь останутся в памяти, как первое прикосновение к таин­ственному, чарующему* миру природы. Наша маленькая деревенька Тюе-Тас (Верблюжий камень) затерялась в безбрежной степи на берегу тихой речки Кутур- ган. Бывало, откроешь дверь и сразу же шагнёшь прямо в степь. Весной она покрывалась весёлым изумрудно-зелёным полушалком с пламенно-радостным оттенком от множества полевых цветов. Летом, в жаркие дни, пшеничная нива под­ступала прямо к калитке. Казалось, протяни руку, и можно, не выходя со двора, потрогать пальцами тугие колосья. Мы, деревенские мальчишки, не видевшие никогда леса, считали, что лучше нашей степи вряд ли что можно сыскать на всей земле. Она была для нас родным домом. Мать, большая любительница природы, под любым пред­логом старалась увести нас в степь. - Пойдёмте, погуляем в поле, - ласково говорила она. И мы с большой радостью, наперегонки, сломя голову, неслись по степным просторам. Окрестности деревни с непонятными мне названиями Амансай, Кызылсай, Тюе-Тас, Боролдай рисовались в моём воображении сказочными, полными тайн. Тюе-Тас... Для кого другого это слово мало значит. А для меня - это и бескрайняя степь, и глубокие балки, пересечённые звонкими оврагами, и чистое голубое небо, и весёлая песнь жаворонка, и кишевшая когда-то рыбой степная речка Ку- турган, и полыхающая тюльпанами в апреле балка Кызыл­сай, и хорошие люди, которые меня окружали. Словом, Тюе- Тас - детство и юность моя