Преображенный вдохновением безумия, Евгений в своем воображении оживляет неподвижную статую и, таким образом, вынуждает Медного царя признать его равным себе (по крайней мере в мире самого Евгения) . Однако победа недолговечна, ибо Евгений, всю ночь преследуемый своей гротескной фантазией, возвращается в мир ничтожного и повседневного, чтобы умереть у обломков Парашиного дома. Образно, если не буквально, Евгений, подобно поэту, в результате оказывается “на берегу пустынных волн”, ибо, как показал Благой, проследивший параллели между вступлением и эпилогом “Медного всадника”, завершающие строки поэмы замыкают “круг”, возвращают поэму к ее началу1.
Таким образом, из эпилога мы возвращаемся назад, к вводной части поэмы и, следовательно, неизбежно к Петру; в конце концов он и есть та фигура, которую “на берегу пустынных волн” мы видим первой. Что, разумеется, справедливо, ибо Петр — подлинный творец, и это его Петербург, его “Петра творенье”, служит декорацией и одновременно катализатором для действия поэмы. В подобном свете конфронтация между человеком и статуей, воплощением Петра в поэме, становится конфронтацией между двумя творцами, но творцами совершенно различными. Творение Петра материально. Этот город стоит по сей день, даже теперь, после того, как сто лет”, определяя судьбы своих жителей, и, вероятно, простоит еще немало. Более того, город есть прежде всего творение в истории и творение самой истории, как и сам Петр — действующее лицо в истории и воплощение исторических сил. Это и отражено в лингвистической основе поэмы в последовательном использовании Пушкиным языка и строфической структуры классической оды при изображении Петра, города и статуи, ибо так же, как в “Полтаве”, в “Медном всаднике” одический жанр отождествляется с придворным поэтом, а через него и с историей, которую тот подробно описывает. Более того, и город и статуя служат классическими образами par ехсеllеnсе, примерами того, что Пумпянский называет “архитектурной фиксацией поэзии классицизма”2. Творение же Евгения, напротив, нематериально, и ему отказано даже в законности исторического артефакта. Иными словами, поэзия живет не в физическом воплощении поэтического текста, а в фактическом моменте поэтического творения, что придает новый смысл трансформации, которой подвергает Медного всадника Евгений в своей безумной и вдохновенной фантазии. Неподвижная статуя — квинтэссенция традиции классицизма — превращается в романтический гротеск в духе Гофмана или, точнее, в духе Вашингтона Ирвинга. Образ преследования, идущий за исходной трансформацией, особенно значим, ибо он прекрасно подытоживает дилемму раздвоенности между двумя творцами. Здесь Евгений торжествует — по крайней мере в царстве поэтического воображения — ведь, заставив статую увидеть в нем угрозу, он тем самым вынуждает ее сойти с пьедестала и начать преследование. Тем не менее, статуя остается преследователем и сохраняет превосходство физической силы. Иными словами, в царстве истории жертвой остается поэт.
Илья Муромец и Соловей-разбойник» — былина киевского цикла, главному герою которой — богатырю Илье Муромцу — присущи черты, которыми не обладает обычный человек. Наделённый невиданной силой, избавляющей людей русских от бусурман, от Соловья-разбойника, он является примером бескорыстного служения Родине. Подвиги Ильи Муромца описываются в особой форме, отличной от повествования в других эпических жанрах. Эту особую форму во многом формируют гиперболы — намеренные преувеличения. Так, Илье Муромцу приходится справляться возле Чернигова с бусурманами одному. А отправляясь в путь, Илья «заутреню стоял во Муроме, а к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град». Противник у богатыря тоже исключительный: «Ён крычит, злодей-разбойник, по звериному / И от него ли то от посвисту соловьяго, / И от него ли то от покрику звериного, / То все травушки муравы уплетаются, / Все лазуревы цветочки осыпаются, / Темны лесушки к земли еси приклоняются / А что есть людей, то еси мертвы лежат». Такие чудеса представлялись нормальными в поэтическом мире былины, который напоминает сказку и доносит до читателя в такой форме высокие народные идеалы (понятия о честности, бескорыстии, самоотверженном служении людям). Новгородские былины отличаются от киевских тем, что в них нет «могучих богатырей», сражающихся с вражьей силой. Например, главный герой былины «Садко» обладает особенной чертой — он прекрасно играет на гуслях. Он наделён невероятной силой, которой никто не может противостоять, но Садко применяет свою силу не для борьбы с врагами, а для собственного развлечения и прихоти. За это в сказочном мире былины, где царят справедливость и Божьи законы, гусляр получает наказание и погибает.
0,0(0 оценок)
Полный доступ
Позволит учиться лучше и быстрее. Неограниченный доступ к базе и ответам от экспертов и ai-bota
Оформи подписку
