ответить на вопрос:ЯК У ГІМНІ ДО СОНЦЯ висловлене почуття пошани і вдячності.  “Гімн до Сонця” Сонце святе, що все віда, встає перед поглядом світу, Коні блискучі несуть його. І перед сонцем, Оком світовим, зникають, як злодії, темрява й зорі. Промені, наче палкії вогні, освітили живучих. Сурія, прудкий їздець! Ти нам світло приносиш, Сяєвом небо сповняєш! Перед богами ти сходиш, Ти очищаєш, од лиха борониш! Ти світлом вкриваєш Землю і люди, а небо й повітря ти нам заливаєш. Міряєш ночі і дні, споглядаєш створіння наземні. Сім ясних коней твій повіз везуть, о Сурія, боже! Боже-споглядачу, маєш вінець ти з проміння над чолом. Їде твій повіз, сім коней упряг у ярма окремі. Вглядівши сяйво твоє, що блищить після темряви ночі, Падаєм ниць: ти найвищий з богів! Ти Найкращєє світло! О доброчинець, зійшовши сьогодні високо на небо, Тугу з серденька мого прожени, а з лиця мого блідість. Кидаю блідість пташкам лісовим, щоб мені не марніти, А жовтяницю на жовтії квіти я кину. Син Адіти встав потужний,— він ворога мого поборе! Сам же не маю я сили змагатися з лихом жерущим.

Весной в своих грядах так рылся огородник,
‎как будто бы хотел он вырыть клад:
‎мужик ретивый был работник,
‎и дюж, и свеж на взгляд;
под огурцы одни он взрыл с полсотни гряд.
‎двор обо двор с ним жил охотник
‎до огородов и садов,
великий краснобай, названный друг природы,
‎недоученный филосо́ф,
10который лишь из книг болтал про огороды.
однако ж, за своим он вздумал сам ходить
‎и тоже огурцы садить;
‎а между тем смеялся так соседу:
‎«сосед, как хочешь ты потей,
‎а я с работою моей
‎далеко от тебя уеду,
‎и огород твой при моем
‎казаться будет пустырем.
да, правду говорить, я и тому дивился,
20что огородишко твой кое-как идет.
‎как ты еще не разорился?
ты, чай, ведь никаким наукам не учился? »
‎«и некогда», соседа был ответ.
‎«прилежность, навык, руки:
‎вот все мои тут и науки;
‎мне бог и с ними хлеб дает».—
«невежа! восставать против наук ты смеешь? » —
«нет, барин, не толкуй моих так криво слов:
‎коль ты что́ путное затеешь,
30‎я перенять всегда готов».—
«а вот, увидишь ты, лишь лета б нам » —
«но, барин, не пора ль за дело приниматься?
‎уж я кой-что посеял, посадил;
‎а ты и гряд еще не взрыл».—
‎«да, я не взрыл, за недосугом:
‎я всё читал
‎и вычитал,
чем лучше: заступом их взрыть, сохой иль плугом.
‎но время еще не уйдет».—
40‎«как вас, а нас оно не ждет»,
последний отвечал,— и тут же с ним расстался,
‎взяв заступ свой;
‎а филосо́ф пошел домой.
‎читал, выписывал, справлялся,
‎и в книгах рылся и в грядах,
‎с утра до вечера в трудах.
‎едва с одной работой сладит,
‎чуть на грядах лишь что взойдет.
‎в журналах новость он найдет —
50‎всё перероет, пересадит
‎на новый лад и образец.
‎какой же вылился конец?
у огородника взошло всё и поспело:
‎он с прибылью, и в шляпе дело;
‎а филосо́ф —
‎без огурцов.

С чувством весьма понятной робости мы приступаем к разбору «Капитанской дочки», - этого гениального создания великого русского поэта, в котором он явил неувядаемый образец художественного совершенства и достиг крайних гра­ней искусства. Строгая критика может указать на некоторые недостатки и пробелы и в «Евгении Онегине», и в «Борисе Годунове», но в «Капитанской дочке» нет слабых мест: она принадлежит к числу тех вечно юных и чарующих произведений, которые никогда не утрачивают своего значения и лучше которых в том же роде ничего нельзя себе представить. «Капитанская дочка» - единственный русский роман, который мо­жет выдержать какое угодно сравнение, и на который мы можем смело указать и германо-романской Европе, и нашим соплеменникам-славянам, как на непререкаемое доказатель­ство изумительной мощи русского народного гения, сказавшейся в особенно ныне распространенном и любимом роде поэзии, то есть в области романа, заполонившей собою чуть не всю со­временную изящную литературу. «Капитанскую дочку» мы смело можем противопоставить и «Дон-Кихоту» Сервантеса, и романам Гете, Вальтер-Скотта, Жорж-Занда, Диккенса и Теккерея. Не говорим уже о сомнительных творениях тех звезд второй и третьей величины, которые теперь мерцают или недавно мер­цали на сереньком небосклоне заграничной беллетристики: сравнивать «Капитанскую дочку» с этими творениями, а Пушкина с их авторами значило бы впасть в своего рода кощунство. «Капитанская дочка», подобно картинам Рафаэля или операм и Requiem’y Моцарта, никогда не будет забыта и всегда будет служить предметом изумления, восторгов и тщательного изучения.