Основная мысль прозы Тургенева «Монах !!

Я знавал одного монаха, отшельника, святого. Он жил одною сладостью молитвы — и, упиваясь ею, так долго простаивал на холодном полу церкви, что ноги его, ниже колен, отекли и уподобились столбам. Он их не чувствовал, стоял — и молился.
Я его понимал — я, быть может, завидовал ему, — но пускай же и он поймет меня и не осуждает меня — меня, которому недоступны его радости.
Он добился того, что уничтожил себя, свое ненавистное я; но ведь и я — не молюсь не из самолюбия.
Мое я мне, может быть, еще тягостнее и противнее, чем его — ему.
Он нашел, в чем забыть себя... да ведь и я нахожу, хоть и не так постоянно.
Он не лжет... да ведь и я не лгу.

Яслышал эти рассказы под аккерманом, в бессарабии, на морском берегу.однажды вечером, кончив дневной сбор винограда, партия молдаван, с которой я работал, ушла на берег моря, а я и старуха изергиль остались под густой тенью виноградных лоз и, лежа на земле, молчали, глядя, как тают в голубой мгле ночи силуэты тех людей, что пошли к морю.они шли, пели и смеялись; мужчины — бронзовые, с пышными, черными усами и густыми кудрями до плеч, в коротких куртках и широких шароварах; женщины и девушки — веселые, гибкие, с темно-синими глазами, тоже бронзовые. их волосы, шелковые и черные, были распущены, ветер, теплый и легкий, играя ими, звякал монетами, вплетенными в них. ветер тек широкой, ровной волной, но иногда он точно прыгал через что-то невидимое и, рождая сильный порыв, развевал волосы женщин в фантастические гривы, вздымавшиеся вокруг их голов. это делало женщин странными и сказочными. они уходили все дальше от нас, а ночь и фантазия одевали их все прекраснее.кто-то играл на девушка пела мягким контральто, слышался был пропитан острым запахом моря и жирными испарениями земли, незадолго до вечера обильно дождем. еще и теперь по небу бродили обрывки туч, пышные, странных очертаний и красок, тут — мягкие, как клубы дыма, сизые и пепельно-голубые, там — резкие, как обломки скал, матово-черные или коричневые. между ними ласково блестели темно-голубые клочки неба, украшенные золотыми крапинками звезд. все это — звуки и запахи, тучи и люди — было странно красиво и грустно, казалось началом чудной сказки. и все как бы остановилось в своем росте, умирало; шум голосов гас, удаляясь, перерождался в печальные вздохи.— что ты не пошел с ними? — кивнув головой, спросила старуха изергиль.время согнуло ее пополам, черные когда-то глаза были тусклы и слезились. ее сухой голос звучал странно, он хрустел, точно старуха говорила костями.— не хочу, — ответил я ей.— стариками родитесь вы, . мрачные все, как боятся тебя наши а ведь ты молодой и взошла. ее диск был велик, кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой степи, которая на своем веку так много поглотила человеческого мяса и выпила крови, отчего, наверное, стала такой жирной и щедрой. на нас упали кружевные тени от листвы, я и старуха покрылись ими, как сетью. по степи, влево от нас, поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны, они стали прозрачней и светлей.— смотри, вон идет ларра! я смотрел, куда старуха указывала своей дрожащей рукой с кривыми пальцами, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них, темней и гуще, чем другие, плыла быстрей и ниже сестер, — она падала от клочка облака, которое плыло ближе к земле, чем другие, и скорее, чем они.— никого нет там! — сказал я.— ты слеп больше меня, старухи. смотри — вон, темный, бежит степью! я посмотрел еще и снова не видел ничего, кроме тени.— это тень! почему ты зовешь ее ларра? —потому что это — он. он уже стал теперь как тень, — nopal он живет тысячи лет, солнце высушило его тело, кровь и кости, и ветер распылил их. вот что может сделать бог с человеком за расскажи мне, как это было! — попросил я старуху, чувствуя впереди одну из славных сказок, сложенных в степях.и она рассказала мне эту сказку.  «многие тысячи лет прошли с той поры, когда случилось это. далеко за морем, на восход солнца, есть страна большой реки, в той стране каждый древесный лист и стебель травы дает столько тени, сколько нужно человеку, чтоб укрыться в ней от солнца, жестоко жаркого там.вот какая щедрая земля в той стране! там жило могучее племя людей, они пасли стада и на охоту за зверями тратили свою силу и мужество, пировали после охоты, пели песни и играли с девушками.однажды, во время пира, одну из них, черноволосую и нежную, как ночь, унес орел, спустившись с неба. стрелы, пущенные в него мужчинами, упали, жалкие, обратно на землю. тогда пошли искать девушку, но — не нашли ее. и забыли о ней, как забывают обо всем на земле».старуха вздохнула и замолчала. ее скрипучий голос звучал так, как будто это роптали все забытые века, воплотившись в ее груди тенями воспоминаний. море тихо вторило началу одной из древних легенд, которые, может быть, создались на его берегах.«но через двадцать лет она сама пришла, измученная, иссохшая, а с нею был юноша, красивый и сильный, как сама она двадцать лет назад. и, когда ее спросили, где была она, она рассказала, что орел унес ее в горы и жил с нею там, как с женой. вот его сын, а отца нет уже, когда он стал слабеть, то поднялся в последний раз высоко в небо и, сложив крылья, тяжело упал оттуда на острые уступы горы, насмерть разбился о смотрели с удивлением на сына орла и видели, что он ничем не лучше их, только глаза его были холодны и горды, как у царя птиц. и разговаривали с ним, а он отвечал, если хотел, или молчал, а когда пришли старейшие племени, он говорил с ними, как с равными себе.

Жанровая уникальность «Мертвых душ» в том, что это достаточно большое по объему произведение — по­эма в прозе. Жанр романа не удовлетворил Н. В. Гого­ля, так как роман — это эпическое произведение, рас­крывающее историю судьбы конкретного человека, а замыслом автора было показать «всю Русь».В «Мертвых душах» Гоголь соединяет лирическое и эпическое начала. Поэтичность произведению придают лирические отступления, которые есть в каждой главе поэмы. Они вводят образ автора, придают про­изведению глубину, широту, лиризм. Тематика лири­ческих отступлений разнообразна. Автор размышля­ет о господах «средней руки», «о юношестве и юно­сти», о городских людях, судьбе писателя в России. Особенно интересны размышления о воспитании метком русском слове, о России, о «толстых и тонких».Во второй главе, где ведется повествование о Мани­лове и его супруге, Н. В. Гоголь пишет, в частности, о том, какое воспитание получают девицы в пансионах. Ироничный тон повествования («...в пансионах... три главные предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни; фортепьяно, для дос­тавления приятных минут супругу, и... собственно хо­зяйственная часть: вязание кошельков и других сюр­призов») дает понять читателю, что автор не считает такую методику воспитания правильной.  Доказа­тельством бесполезности подобного воспитания явля­ется образ Маниловой: в их доме «чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей... но на два кресла ее недостало, и кресла стояли обтянуты просто рогожею...», «ввечеру подавался на стол очень ще­гольской подсвечник из темной бронзы с тремя антич­ными грациями, с перламутным щегольским щитом, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инва­лид,  хромой,  свернувшийся на сторону и весь в сале...». Времяпрепровождение супругов заключает­ся в длинных и томных поцелуях, приготовлении сюрпризов ко дню рождения и т. д.В пятой главе слово «заплатанной», которым на­звал Плюшкина простой мужик, заставляет автора задуматься о меткости русского слова: «А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных пле­мен, а все сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы,— одной чертой об­рисован ты с ног до головы!». Автор обыгрывает хоро­шо известную пословицу: «Произнесенное метко, все равно что писанное, не вырубливается топором». Раз­мышляя об особенностях других языков, Гоголь под­водит итог: «Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, ум­но-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под са­мого сердца, так бы кипело и животрепетало, как мет­ко сказанное русское слово».Размышления автора о тонкости обращения разо­блачают подхалимов, которые обладают фантастиче­ской определять свою линию поведе­ния, манеру обращения с людьми разного социально­го положения (причем эту особенность он отмечает исключительно у русских). Ярким примером такого хамелеонства служит поведение Ивана Петровича, «правителя канцелярии», который, когда находится «среди своих подчиненных,— да просто от страха и слова не выговоришь! гордость и благородство... Про­метей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно». Но, подходя к кабинету начальника, он уже «куропаткой такой спешит с бу­магами под мышкой...». А уж если он в обществе и на вечеринке, где люди чуть немного повыше его чином, то «с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!».В заключении первого тома, гимном во славу Роди­ны звучат слова автора о России. Образ необгонимой тройки, несущейся по дороге, олицетворяет саму Русь: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься?» Неподдельная гордость и любовь звучат в этих строках: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорван­ный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».