Ставлення до кохання писля зустричи з Дульєствою:Ромео и Джульетта

Судьба Соколова трагична. Он всю гражданскую войну, воевал на стороне Красной Армии. Узнав о начале Великой Отечественной, на третий день герой уходит на фронт, прощается со своей семьей, любимой женой. Разве мог он знать, что больше никогда не увидит их? Всю оставшуюся жизнь корил себя Соколов за то, что тогда оттолкнул жену, нагрубил ей. Это было последнее, что он успел сделать - вскоре Ирина погибла… 
Герой вспоминает, что первое время на фронте было очень тяжело: наши отступали, немцы одерживали верх. Через слова Соколова автор подчеркивает, что в советских рядах воевали совершенно разные люди, а не одни лишь герои. Были и те, кто боялся, «скулил и сопли размазывал», по выражению главного героя. Военный дух советского войска падал, и только сильные люди «держали себя в руках». Но был и еще один аргумент, для Соколова самый сильный, – «… этим разнесчастным бабенкам и детишкам не слаже нашего в тылу приходилось. Вся держава на них оперлась!» Конечно, и Андрей Соколов – не безупречный герой, ему тоже было страшно и «тошно». Но он, как мужчина, как более сильный, брал этот груз на себя, стремясь хоть немного, но облегчить жизнь женщинам и детям в тылу. И таких людей, я уверена, было в те годы предостаточно. 
За первый год войны Соколов был два раза ранен. Про это время он говорит, что ему «везло». Потому что немецкий плен, который герой выдержал позже, можно сравнить только с адом, и все другое на войне можно было назвать везением. В машину Соколова, который под неприятельским огнем вез патроны солдатам, попал снаряд. Очнувшись, герой понял, что оказался в немецком плену: «Ох, браток, нелегкое это дело понять, что ты не по своей воле в плену. Кто этого на своей шкуре не испытал, тому не сразу в душу въедешь, чтобы до него по-человечески дошло, что означает эта штука». 
За два года плена Соколов натерпелся нечеловеческих издевательств и мучений: «Били за то, что ты - русский, за то, что на белый свет еще смотришь, за то, что на них, сволочей, работаешь». Но, несмотря на это, немцам не удалось сломить характер героя, наверное, поэтому он и остался жив. 
Кульминацией пребывания героя в плену и одной из кульминаций рассказа стал эпизод разговора Соколова с лагерфюрером Мюллером. Идя на встречу с Мюллером, Андрей осознает, что идет на смерть. Он собирается с духом, чтобы взглянуть на врага и в дуло пистолета отважно, как и подобает русскому солдату. Да и перед лицом лагерфюрера Соколов держится с огромным достоинством. Он, находящийся на грани голодной смерти, не стал пить за победу фашистских войск: «…у меня есть свое, русское достоинство и гордость и … в скотину они меня не превратили, как ни старались». 
После этого даже фашисты преклонились перед сильным русским характером, полным достоинства, свободы и любви к Родине. Мюллер говорит, что уважает достойных противников, и в знак своего признания даже дает герою кусок сала и хлеба. Фашистское угощенье разделили поровну между всеми обитателями барака. Русский солдат при любых условиях остается русским солдатом! Это подтверждает и то, как Соколов из плена. Он бежал и привез с собой немецкого генерала, который был советским войскам «дороже двадцати языков». 
Но на этом несчастья героя не закончились. Вскоре он узнал, что его жена и дочери погибли, а 9 мая, в день победы, погиб и его единственный сын. Свет померк перед Андреем. Исчез смысл жизни, незачем стало жить. Но и тогда выстоял русский солдат. А чуть позже судьба дала ему еще один шанс – Соколов встретил маленького бродяжку Ванюшу, у которого родители погибли на фронте. И перед Соколовым вновь забрезжил свет… 
Судьба героя во многом типична: жестокая война, физические и душевные страдания и испытания, потеря всех близких. Но всегда Соколов сумел оставаться человеком, русским человеком и русским солдатом, перед которым склоняли голову даже звери в человеческом обличье – фашисты.

ответ: вдруг оказался в людском потоке один добрый молодой человек. очевидный провинциал, длинные волосы, спускающиеся из-под меховой шапки, делали его похожим на семинариста. что с вами, спросил он, вам как-то не по себе? вот странный юноша. у нас ведь здесь и через упавшего переступают, а я просто стоял. просто, очевидно, меня вегетативная дистония сжала или, по выражению льва николаевича, «арзамасская» охватила тоска.

светло-серые глаза внимательны и неформальны. я улыбнулся через силу и сделал жест ладошкой — ничего, мол, полный хоккей. он улыбнулся, на секунду притронулся к моему плечу рукой в вязаной белой перчатке и пошел прочь, но обернулся все-таки метров через пять, и вот, странное дело, такая малость — этот вопрос, прикосновение к плечу, улыбка и совсем уже внепрограммный поворот головы будто бы оживили меня, подействовали словно какая-то могучая инъекция.

есть люди, способные передавать свою прану другим. приятель, увлекающийся востоком и эзотерическими теориями, давал мне недавно некий манускрипт, размноженный на ксероксе. по сути дела как раз такими людьми были святые, говорил манускрипт. все чудеса христа не метафора, а реальность, ибо ему свойственен был высший дар передачи праны. человек же, на ходящийся в особом болезненном состоянии, ну, скажем, охваченный вегетативной дистонией, воспринимает прану гораздо активнее прочих, ему иногда и простой улыбки-то пробегающего мимо гражданина бывает достаточно, чтобы на время спастись.

я вышел из подземного перехода, не без некоторой даже бодрости думая о том утешительном, что почерпнул из полузапретного манускрипта. запасы праны в мире неисчерпаемы. учитесь передавать прану, усвойте, что, передавая прану другим, вы не тратите, а наоборот увеличиваете ваш собственный запас.

раньше, когда подобных манускриптов в москве и в помине не было и когда я просто-напросто был моложе на десять лет, я, кажется, неплохо умел передавать свою прану другим. во всяком случае, я умел передавать ее команде. такое иногда случалось в напряженнейшие моменты матчей. я брал тайм-аут, окружали меня и… возникало какое-то особое состояние, я как будто вздымался до высоты своих гигантов. я говорил обычное: «держи его плотнее», «пробуй свои броски», «проходи по центру», и кивали, но смысл этих наставлений в такие моменты им был не нужен. все тогда говорили: «у шатка вдохновение», а вот сейчас я понимаю, что излучал могучие волны праны. заряжались в этих волнах. в такие моменты я всегда понимал, что мы выиграли.

теперь от меня не прана исходит, а муть и тоска, похожая на застойные ссаки. теперь моя команда выигрывает только у тех, кто заведомо слабее, да и то по инерции. уже несколько сезонов мы проигрываем «танкам» без всякой борьбы, а раньше хоть и проигрывали этой военной машине, но всегда дерзко, наступательно, а то и выигрывали иногда.

конечно, я знаю эту странную игру, ставшую моей жизнью, так, как мало кто ее еще знает, опыт у меня огромный, и в федерации меня ценят, но в напряженные моменты матчей больше не окружают меня горячим плотным кольцом, а стоят расслабленные, словно усталые жеребцы, и вяло кивают. иссякло мое вдохновение — и все цементируется.

в этом манускрипте цитируется индийский йог свами кришнадевананда, гласящий, что всякий должен ощущать постоянное присутствие всемогущего, с которым соединяет тебя твоя бес-смертная душа, же тело есть храм бога, астральное же тело — это человеческая суть, малый залив в безбрежном океане мировой энергии, которая пульсирует вместе с тобой, вместе с каждым под метроном данного нам свыше священного слова ом.

десять или пятнадцать лет назад, в разгаре побед, если бы я услышал слова этого йога, я бы только усмехнулся, а скорее всего я бы их просто не услышал.

сейчас мне кажется, что я уже ощущал этот священный метроном, там, у кромки бора в пустых квашах, когда лежал на спине в травах. рядом на стебельке покачивалась очаровательная зеленая пушистая гусеница, в отдалении летела к свияге очаровательная чайка, ветер прошел по папоротникам, конечно же очаровательным, и не коснулся очаровательных анютиных глаз, темнело минута за минутой, и звезды промывались под невидимыми, но безусловными накатами какого-то очарования, и каждое движение этой волны полностью соответствовало тому, что происходило тогда во мне, поистине я ощущал себя малым заливом гигантского океана и радовался этой причастности.

конечно, я ничего не мог тогда знать о боге (только и сохранилась из самого уже раннего детства мимолетная картинка — няня на коленях перед иконой, которую она обычно прятала в своем сундуке), религия была темой официальных острот, культурно-массового затейничества…

и вот сейчас я, атеист, член партии, член президиума всесоюзной федерации баскетбола, все время возвращаюсь к тем счастливым дням и думаю: бог ли тогда прикасался ко мне или просто молодое тело радовалось совершенству своих обменных процессов?