Как называет Горький дни своего первого плавания на пароходе до Нижнего города? (первыми днями насыщения красотой)

Наблюдая за поведением главного героя, мы можем оценить русский национальный характер, отличительной чертой которого является гордость и самоуважение. Военнопленный Андрей Соколов, измученный голодом и тяжелой работой, в кругу братьев по несчастью произносит крамольную фразу: «Им по четыре кубометра выработки надо, а на могилу каждому из нас и одного кубометра через глаза хватит». Об этой фразе стало известно немцам. И далее следует допрос героя.

Сцена допроса Андрея Соколова Мюллером — это своеобразная психологическая «дуэль». Один из участников поединка — слабый, изможденный человек. Другой — сытый, благополучный, самодовольный. И, тем не менее, победил слабый и изможденный. Андрей Соколов по силе своего духа превосходит фашиста Мюллера. Отказ от предложения выпить за победу немецкого оружия показывает внутреннюю силу Андрея Соколова. «Чтобы я, русский солдат, да стал пить за победу немецкого оружия?!» Сама мысль об этом показалась Андрею Соколову кощунственной. На предложение Мюллера выпить за свою погибель, Андрей соглашается. «А что мне было терять? — вспоминает он впоследствии. — За свою погибель и избавление от мук я выпью».

В моральном поединке Мюллера и Соколова последний одерживает победу еще и потому, что абсолютно ничего не боится. Андрею нечего терять, он уже мысленно простился с жизнью. Он откровенно издевается над тем, кто в данный момент наделен властью и обладает значительным преимуществом. «Захотелось мне им, проклятым, показать, что хотя я и с голоду пропадаю, но давиться ихней подачкой не собираюсь, что у меня есть свое, русское достоинство и гордость, и что в скотину они меня не превратили, как ни старались». Силу духа Андрея фашисты оценили. Комендант сказал ему: «Вот что, Соколов, ты — настоящий русский солдат. Ты храбрый солдат. Я — тоже солдат и уважаю достойных противников».

Я думаю, что сцена допроса Андрея Соколова Мюллером показала немцам всю выносливость, национальную гордость, достоинство и самоуважение русского человека. Для гитлеровцев это был хороший урок. Несгибаемая воля к жизни, которая отличает русский народ, позволила выиграть войну, несмотря на техническое превосходство противника.

Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и неправильными трепето-листными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув середины

Ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, ду дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись Бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте. В стороне, у самого края сада, несколько высокорослых, не вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда на трепетные свои вершины. У иных из них отдернутые и не вполне отделенные ветви висели вниз вместе с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит грубо-ощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось