Обьясните смысл выражения из гамлета, опираясь на текст. "чтоб жить,должны мы клятвы забывать,которые торопимся "

Мой обычный учебный день начинает­ся с моего прихода в школу. Раньше мы жи­ли далековато, и я добирался до школы на автобусе, поэтому мне приходилось вставать в семь часов. Теперь я живу недалеко, поэто­му просыпаюсь в половине восьмого утра. Иду в школу пешком, это нисколько не трудно. Идти пешком интересно, особенно когда рядом идёт твой лучший друг. Первый урок — русский язык. Мы изу­чаем новые правила, выполняем упражнения, пишем диктанты, сочинения, изложения. Эти уроки учат нас правильной речи, культуре об­щения. Я всегда считал и считаю до сих пор уроки русского языка одними из наиболее важных среди учебных предметов. Без зна­ния родного языка невозможно добиться круп­ных успехов в изучении других предметов, где много теоретического материала и нужно учиться по учебникам. Второй и третий уроки отданы, обычно, тоже серьёзным предметам. Это, чаще всего, ма­тематика и история или биология. Если мате­матика, как и русский язык, — письменный предмет, то история или биология — предметы устные. Здесь важно уметь слушать и рассказывать то, что выучил или прочитал дома, а также то, что запомнил из объяснения учителя. Четвёртый урок — ИЗО, физкультура или музыка. Это, как обычно, самые любимые на­ши предметы. Почему? Потому что здесь поч­ти все могут проявить себя, часто получают хорошие оценки, а на ИЗО и музыке есть воз­можность показать своё творчество. Физкуль­тура проходит или в спортзале, если плохая погода, или на спортплощадке, если погода нормальная. Все предметы проходят в отдельных ка­бинетах. Каждый кабинет оформлен по-своему, и каждый из них по-своему хорош. В ка­бинете русского языка на стенах развешаны красивые стенды с правилами и памятками. В кабинете математики неоценимую оказывают различные таблицы, а особо инте­ресна огромная раздвижная доска, на которой умещается почти весь материал урока. Пятый и шестой уроки — трудовое обуче­ние. Уроки эти проходят у девочек в кабинете труда, а у нас, мальчиков, в мастерских. Нас учат вещам, которые обязательно пригодятся нам в жизни: работе с деревом, с металлом, основам слесарного дела. Очень важный и ин­тересный предмет — трудовое обучение. Все ребята обожают его. Так проходит мой обычный школьный день. Каждый такой день насыщен множест­вом интересных и разных вещей, и рассказать о каждой из них просто невозможно

«Мой дорогой, когда ты вырастешь, вспомнишь ли ты, как однажды зимним вечером ты вышел из детской в столовую, — это было после одной из наших ссор, — и, опустив глаза, сделал такое грустное личико? Ты большой шалун, и когда что-нибудь увлечёт тебя, ты не знаешь удержу. Но я не знаю никого трогательнее тебя, когда ты притихнешь, подойдёшь и прижмёшься к моему плечу! Если же это происходит после ссоры, и я говорю тебе ласковое слово, как порывисто ты целуешь меня, в избытке преданности и нежности, на которую только детство! Но это была слишком крупная ссора...»В тот вечер ты даже не решился подойти ко мне: «Покойной ночи, дядечка» — сказал ты и, поклонившись, шаркнул ножкой (после ссоры ты хотел быть особенно благовоспитанным мальчиком). Я ответил так, будто между нами ничего не было: «Покойной ночи». Но мог ли ты удовлетвориться этим? Забыв обиду, ты опять вернулся к заветной мечте, что пленяла тебя весь день: «Дядечка, прости меня... Я больше не буду... И покажи мне цифры!» Можно ли было после этого медлить с ответом? Я помедлил, ведь я очень умный дядя...В тот день ты проснулся с новой мечтой, которая захватила всю твою душу: иметь свои книжки с картинками, пенал, цветные карандаши и выучиться читать и писать цифры! И все это сразу, в один день! Едва проснувшись, ты позвал меня в детскую и засыпал купить книг и карандашей и немедленно приняться за цифры. «Сегодня царский день, все заперто» — соврал я, уж очень не хотелось мне идти в город. «Нет, не царский!» — закричал было ты, но я пригрозил, и ты вздохнул: «Ну, а цифры? Ведь можно же?». «Завтра» — отрезал я, понимая, что тем лишаю тебя счастья, но не полагается баловать детей...«Ну хорошо же!» — пригрозил ты и, как только оделся, пробормотал молитву и выпил чашку молока, принялся шалить, и весь день нельзя было унять тебя. Радость, смешанная с нетерпением, волновала тебя все больше, и вечером ты нашёл им выход. Ты начал подпрыгивать, бить изо всей силы ногами в пол и громко кричать. И мамино замечание ты проигнорировал, и бабушкино, а мне в ответ особенно пронзительно крикнул и ещё сильнее ударил в пол. И вот тут начинается история...Я сделал вид, что не замечаю тебя, но внутри весь похолодел от внезапной ненависти. И ты крикнул снова, весь отдавшись своей радости так, что сам господь улыбнулся бы при этом крике. Но я в бешенстве вскочил со стула. Каким ужасом исказилось твоё лицо! Ты растерянно крикнул ещё раз, для того, чтобы показать, что не испугался. А я кинулся к тебе, дёрнул за руку, крепко и с наслаждением шлёпнул и, вытолкнув из комнаты, захлопнул дверь. Вот тебе и цифры!От боли и жестокой обиды ты закатился страшным и пронзительным криком. Ещё раз, ещё... Затем вопли потекли без умолку. К ним прибавились рыдания, потом крики о Ой больно! Ой умираю!» «Небось не умрёшь, — холодно сказал я. — Покричишь и смолкнешь». Но мне было стыдно, я не поднимал глаз на бабушку, у которой вдруг задрожали губы. «Ой, бабушка!» — взывал ты к последнему прибежищу. А бабушка в угоду мне и маме крепилась, но едва сидела на месте.Ты понял, что мы решили не сдаваться, что никто не придёт утешить тебя. Но прекратить вопли сразу было невозможно, хотя бы из-за самолюбия. Ты охрип, но все кричал и кричал... И мне хотелось встать, войти в детскую большим слоном и пресечь твои страдания. Но разве это согласуется с правилами воспитания и с достоинством справедливого, но строгого дяди? Наконец ты затих...Только через полчаса я заглянул будто по постороннему делу в детскую. Ты сидел на полу весь в слезах, судорожно вздыхал и забавлялся своими незатейливыми игрушками — пустыми коробками спичек. Как сжалось моё сердце! Но я едва взглянул на тебя. «Теперь я никогда больше не буду любить тебя, — сказал ты, глядя на меня злыми, полными презрения глазами. — И никогда ничего не куплю тебе! И даже японскую копеечку, какую тогда подарил, отберу!»Потом заходили мама и бабушка, и так же делая вид, что зашли случайно. Заводили речь, о нехороших и непослушных детях, и советовали попросить прощения. «А то я умру» — говорила бабушка печально и жестоко. «И умирай» — отвечал ты сумрачным шёпотом. И мы оставили тебя, и сделали вид, что совсем забыли о тебе.Опустился вечер, ты все так же сидел на полу и передвигал коробки. Мне стало мучительно, и я решил выйти и побродить по городу. «Бесстыдник! — зашептала тогда бабушка. — Дядя любит тебя! Кто же купит тебе пенал, книжку? А цифры?» И твоё самолюбие было сломлено.Я знаю, чем дороже мне моя мечта, тем меньше надежд на её достижение. И тогда я лукавлю: делаю вид, что равнодушен. Но что мог сделать ты? Ты проснулся, исполненный жаждой счастья. Но жизнь ответила: «Потерпи!» В ответ ты буйствовал, не в силах смирить эту жажду. Тогда жизнь ударила обидой, и ты закричал от боли. Но и тут жизнь не дрогнула: «Смирись!» И ты смирился.Как робко ты вышел из детской: «Прости меня, и дай хоть каплю счастья, что так сладко мучит меня». И жизнь смилостивилась: «Ну ладно, давай карандаши и бумагу». Какой радостью засияли твои глаза! Как ты боялся рассердить меня, как жадно ты ловил каждое моё слово!