нужно использовать формулу разности квадратов или суммы

Сказ - вид литературно-художественного повествования, построенного как рассказ лица, позиция и речевая манера которого отличны от точки зрения и стиля самого автора. Столкновение и взаимодействие этих смысловых и речевых позиций лежит в основе художественного эффекта сказа”. Сказ подразумевает повествование от первого лица, причем речь сказителя должна быть мерной, напевной, выдержанной в характерной для данного человека манере.

Рассказчика, как такового, “Левше” нет, но по остальным пунктам произведение вполне может быть названо сказом. “Выговор автора создает впечатление, что рассказ ведет какой-то деревенский житель, простой, но в то же время (судя по рассуждениям) образованный и мудрый. Со сказками “Левшу” роднит подтекст, ведь часто в них присутствует ненавязчивая, часто добродушно-снисходительная насмешка над “власть имущими”.

“Левша” является произведением, в котором Лесков, непревзойдённый мастер сказа, мастерски выделил основные черты русского национального характера и показал их на примере своих героев, в особенности Левши. Автор, чтобы сделать это, использует различные языковые средства выразительности, такие как использование “народных” словечек (“нимфозория” – инфузория, “укушетка” – кушетка и т. д) . Это придаёт “Левше” особый “шарм”.

;)

Тесно стало жить моему дедушке в Симбирской губернии. Стало ему тесно не потому, что в самом деле тесно, а потому, что отчина, прадеду его принадлежавшая, сделалась разнопоместною. Событие свершилось очень просто - в каждом из трёх поколений по одному сыну и по нескольку дочерей было; некоторые из них замуж выходили, и тогда им выдавали часть крестьян и часть земли. Части их были небольшие, но уже четверо чужих хозяев имели право владеть неразмежеванной землёй, - и дедушке моему - вспыльчивому и нетерпеливому, сделалась такая жизнь несносною. С некоторого времени стал он часто слышать об Уфимском наместничестве. Ходили слухи, что если позвать к гости десяток родичей отчинников Картобынской и Кармалинской тюбы, дать им барана, ведро вина, да мёду, да пива, то и дело в шляпе. Говорили правда, что такое угощение продолжалось по неделю-две. Если гости, евшие и пившие день и ночь, ещё не вполне довольны угощением, то старший из родичей, пощёлкавши языком, скажет: 'Пора не пришёл - ещё барана тащи'. Барана, разумеется, притащат, вина и мёду нальют, и вновь пьяные башкирцы поют, пляшут и спят где попало. Но всему в мире есть конец; придет день, в который родич скажет, прямо смотря в глаза спрашивающему: 'Ай, бачка Ну что, какой твой нужда?' Тут, с ловкостью и плутовством, покупщик начнет уверять башкирца, что нужды у него никакой нет, а наслышался он, что башкирцы больно добрые люди, а потому и приехал в Уфимское наместничество и захотел с ними дружбу завести и прочее и прочее; потом речь дойдет до необъятного количества башкирских земель, до неблагонадежности припущенников, которые год-другой заплатят деньги, а там и платить перестанут, да и останутся даром жить на их землях, как настоящие хозяева, а там и согнать их не смеешь и надо с ними судиться; за такими речами последует обязательное предложение избавить добрых башкирцев от некоторой части обременяющих их земель... Обычно границы обозначаются урочищами, например вот так: "От устья речки Конлыелга до сухой березы на волчьей тропе, а от сухой березы прямо на общий сырт, а от общего сырта до лисьих нор, от лисьих нор до Солтамраткиной борти" и прочее. И в таких межах и урочищах заключалось иногда по нескольку тысяч десятин земли! И за все это платилось каких-нибудь сто рублей. Полюбились дедушке моему такие рассказы; хотя он был человек строгий, и ему не нравилось надуванье добродушных башкирцев, но он рассудил, что не дело дурно, можно купить обширную землю, что можно перевести туда половину своих крестьян и переехать самому с то есть достигнуть главной цели своего намерения; ибо с какого-то времени до того надоели ему беспрестанные ссоры со своими родственниками за владение землей, что бросить свое родимое пепелище сделалось любимою его мыслью, единственным путем к спокойной жизни, которую человек уже немолодой, предпочитал всему.