Комбат поставил отряду из шестерых человек невыполнимую задачу: на сутки задержать немецкие войска у безымянного железнодорожного переезда. Командование отрядом комбат поручил старшине Карпенко. Как только коротенькая колонна батальона скрылась из виду, старшина распределил позиции между бойцами. Фланговая позиция досталась Пшеничному, за ним начал рыть укрытие Фишер, следом расположились Овсеев, Свист и Глечик. К вечеру позиции оборудовали все, кроме Фишера. Старшина вспомнил, что у них до сих пор нет дозорного, и решил, что самая подходящая кандидатура на этот пост — учёный-неумека.
Пшеничный вырыл свой окоп ещё засветло. Уединившись, он решил перекусить и достал сало, спрятанное от товарищей. Его обед перервали далёкие пулемётные очереди. Бойцы встревожились, особенно когда Овсеев сказал, что их окружают, и весь отряд состоит из смертников. Старшина быстро прекратил этот разговор, но Пшеничный уже принял решение сдаться в плен.
Жизнь Ивана Пшеничного сложилась «нескладно и горько». Отец его был зажиточным крестьянином, кулаком. Суровый и жёсткий, он «безжалостно школил сына в несложной земледельческой науке». Ненавидеть отца Пшеничный начал, подружившись с батраком, дальним родственником по материнской линии. Эта дружба сохранилась и спустя несколько лет, когда бывший батрак, отслужив в армии, стал «заводилой всех молодёжных дел в деревне». Однажды Иван посетил репетицию «безбожницкой» пьесы, которую ставила деревенская молодёжь. Пшеничному-отцу это не понравилось, и он пригрозил выгнать безбожника из дому. Порвать с семьёй Иван не смог. Через пару лет Пшеничных раскулачили и отправили в Сибирь. Сам Иван избежал этого — он учился в семилетке и жил у дяди. Однако так и не отпустило Пшеничного. Работал он старательно, но куда бы ни занесла его судьба, везде всплывало его «непролетарское» происхождение. Постепенно Иван ожесточился, усвоил житейское правило: «только сам по себе, сам для себя, вопреки всему». Наверное, он один злорадствовал, когда началась война.
Вечером пошёл дождь. Старшина решил соединить выкопанные укрытия рвом. Траншея была готова только к полуночи. Свист заткнул окно и растопил печку в уцелевшей станционной сторожке. Вскоре в ней укрылись и остальные бойцы. Собрав «с миру по нитке», Свист соорудил ужин, умудрившись стащить у Пшеничного недоеденный кусок сала. Старшина знал, что Свист когда-то сидел в колонии, и прямо спросил об этом.
