В романе многогранно раскрыта судьба трех скромных рядовых людей — шахтера Петра Лопахина, комбайнера Ивана Звягинцева, агронома Николая Стрельцова. Очень разные по характерам, они связаны на фронте мужской дружбой и безграничной преданностью Родине.
Николай Стрельцов угнетен отступлением своего полка и личным горем: перед войной ушла жена, детей оставил у старой матери. Это не мешает ему героически сражаться. В бою он был контужен и оглох, но убегает из госпиталя в полк, в котором после боев осталось всего двадцать семь человек: “Кровь из ушей у меня перестала идти, тошноты почти прекратились. Чего ради я там валялся бы.. . А потом, я не мог там оставаться. Полк был в очень тяжелом положении, вас осталось немного.. . Как я мог не прийти? Драться рядом с товарищами ведь можно и глухому, верно Петя? ”
Петру Лопахину “... хотелось обнять и расцеловать Стрельцова, но горло внезапно сжала горячая спазма... ”.
Иван Звягинцев, до войны комбайнер, богатырь человек, стремится утешить Стрельцова, жалуется ему сам на свою якобы неудачную семейную жизнь. Шолохов эту историю описывает с юмором.
Слова командира дивизии Марченко — “пусть враг временно торжествует, но победа будет за нами” — отразили оптимистическую идею романа, его глав, опубликованных в 1949 году.
Встреча Шолохова с генералом Лукиным привела к появлению в романе нового героя — генерала Стрельцова, брата Николая Стрельцова. В 1936 году Лукин был репрессирован, в 1941-м освобожден, восстановлен в чине и направлен в армию. 19-я армия Лукина приняла на себя удар 3-й танковой группы Гота и части дивизий 9-й армии Штрауса западнее Вязьмы. В течение недели армия Лукина сдерживала наступление немцев. Генерал Лукин был тяжело ранен и во время боя взят в плен. Он мужественно вытерпел все невзгоды плена.
В романе генерал Стрельцов, возвратившийся из “мест не столь отдаленных” в дом брата, отдыхает. Неожиданно он был вызван в Москву: “Вспомнил обо мне Георгий Константинович Жуков! Что же, послужим Родине и нашей Коммунистической партии! ”
Сильное эмоциональное воздействие производят все батальные эпизоды. Вот мы видим, как “сто семнадцать бойцов и командиров — остатки жестоко потрепанного в последних боях полка — шли сомкнутой колонной”, как воины сохранили полковое знамя.
Лопахин тяжело переживает гибель героически сражавшегося лейтенанта Голощекова. Старшина Поприщенко сказал на могиле Голощекова: “Может, и вы, товарищ лейтенант, еще услышите нашу походку... ” С восхищением Лопахин говорит о Кочетыгове: “А как он танк поджег? Танк его уже задавил, засыпал до половины, грудь ему всю измял. У него кровь изо рта хлестала, я сам видел, а он приподнялся в окопе, мертвый, приподнялся, на последнем вздохе! И кинул бутылку.. . И зажег! ”
Теплые чувства вызывает повар Лисиченко, который использует каждую возможность оказаться на переднем крае. Лопахин спрашивает его: “... где кухня и что мы сегодня будем жрать по твоей милости? ” Лисиченко поясняет, что заправку котла щами он сделал и оставил двух раненых за щами присматривать. “Вот повоюю немножко, поддержу вас, а придет время обедать — уползу в лес, и горячая пища по возможности будет доставлена! ”
Лопахин во время боя подбил танк и сбил тяжелый бомбардировщик.
Стрельцов при отступлении переживает: “...какими глазами провожают нас жители... ” Лопахин тоже переживает это, но отвечает: “Бьют нас? Значит, поделом бьют. Воюйте лучше, сукины сыны! ”
Подробнее - на -
1)Замечательный человек, встретившийся мне, был Игнатий Дмитриевич Рождественский, сибирский поэт. (2)Он преподавал в нашей школе русский язык и литературу, и поразил нас учитель с первого взгляда чрезмерной близорукостью. (3)Читая, он приближал бумагу к лицу и, как бы сам с собою разговаривая, поднимал указательный палец: (4)«Чудо! (5)Дивно! (6)Только русской поэзии этакое дано!»
(7)«Ну, такого-то мы быстро слопаем!» — решил мой разбойный пятый «Б» класс.
(8)Однако не тут-то было! (9)На уроке литературы учитель садился напротив нас и заставлял читать вслух по две минуты из «Дубровского» и «Бородина». (10)Послушав, без церемоний бросал, сердито сверкая толстыми линзами очков: (11)«Недоросль! (12)Под потолок вымахал, а читаешь по слогам!»
(13)Однажды на уроке русского языка учитель рассказывал о слове «яр» целый час и, когда наступила перемена, изумлённо поглядел на часы, потом махнул рукой: (14)«Диктант напишем завтра».
(15)Я хорошо запомнил, что на том уроке в классе никто не только не баловался, но и не шевелился. (16)Меня поразило тогда, что за одним коротеньким словом может скрываться так много смысла и значений, что всё можно постичь с слова и человек, знающий его, владеющий им, есть человек большой и богатый.
(17)Впервые за всё время существования пятого «Б» даже у отпетых озорников и лентяев в графе «поведение» замаячили отличные оценки. (18)Когда у нас пробудился интерес к литературе, Игнатий Дмитриевич стал приносить на уроки свежие журналы, книжки, открытки и обязательно читал нам вслух минут десять — пятнадцать, и мы всё чаще и чаще даже перемены, слушая его.
(19)Очень полюбили мы самостоятельную работу — не изложения писать, не зубрить наизусть длинные стихи и прозу, а, напротив, сочинять, творить самим. (20)Однажды Игнатий Дмитриевич стремительно вошёл в класс, велел достать тетради, ручки и писать о том, кто и как провёл летние каникулы. (21)Класс заскрипел ручками.
(22)Около месяца назад я заблудился в заполярной тайге, пробыл в ней четверо суток, смертельно испугался поначалу, потом, однако, опомнился, держался по-таёжному умело, стойко, остался жив и даже не Я и назвал своё школьное сочинение «Жив».
(24)Никогда ещё я так не старался в школе, никогда не захватывала меня с такой силой писчебумажная работа. (25)С тайным волнением ждал я раздачи тетрадей с сочинениями. (26)Наконец работы были проверены, и Игнатий Дмитриевич принёс их в класс. (27)Многие из них учитель ругал за примитивность изложения, главным образом за отсутствие собственных слов и мыслей. (28)Кипа исписанных тетрадей на классном столе становилась всё меньше и меньше, и скоро там сиротливо заголубела тоненькая тетрадка. (29)«Моя!» (30)Учитель взял её, бережно развернул — у меня сердце замерло в груди, жаром пробрало. (31)Прочитав вслух моё сочинение, Игнатий Дмитриевич поднял меня с места, долго пристально вглядывался и, наконец, тихо молвил редкую и оттого, конечно, особенно дорогую похвалу: (32)«Молодец!»
(33)Когда в 1953 году в Перми вышла первая книжка моих рассказов, я поставил первый в жизни автограф человеку, который привил мне уважение к слову, пробудил жажду творчества.
Объяснение:
