Утро морозного зимнего февраля в Подмосковье начинается спокойно и тихо. Всю свежесть природы и колкость мороза превосходно передает Григорий Нисский на картине «Февраль. Подмосковье». Для изображения он подбирает холодные голубые тона, которые естественно сочетаются с розоватыми переливами утреннего неба.
Видно лыжников, которые вышли на прогулку и направляются в сосновый лес. Они спешат насладиться прохладой и оставить следы на не тронутом цивилизацией снегу. Вдали проплывает поезд, разбавляя белым густым дымом серые большие тучи. Пробуждение только начинается, и в вагонах проводники уже начинают подавать горячий чай путешественникам.
Над бесконечным белоснежным снегом возвышаются электрические столбы – еще одно напоминание о городской суете, которая здесь, казалось бы, не известна.
Цветами художник условно разделяет картину на две части. Это белый снег, местами с голубым оттенком и розово-красные небесные переливы. К горизонту в неизвестность ведет длинное, почти пустое шоссе.
Мне картина кажется красивой. Она передает реальный пейзаж, и при ее осмотре появляется желание укрыться одеялом и пить горячий чай с лимоном. Скоро придет весна, и из-под снежных пухлых сугробов проступит первая зелень и нежные подснежники.
Я вгляделся: то была молодая крестьянская девушка. Она сидела в двадцати шагах от меня, задумчиво потупив голову и уронив обе руки на колени; на одной из них, до половины раскрытой, лежал густой пучок полевых цветов и при каждом ее дыханье тихо скользил на клетчатую юбку. Чистая белая рубаха, застегнутая у горла и кистей, ложилась короткими мягкими складками около ее стана; крупные желтые бусы в два ряда спускались с шеи на грудь. Она была очень недурна собою. Густые белокурые волосы прекрасного пепельного цвета расходились двумя тщательно причесанными полукругами из-под узкой алой повязки, надвинутой почти на самый лоб, белый, как слоновая кость; остальная часть ее лица едва загорела тем золотистым загаром, который принимает одна тонкая кожа. Я не мог видеть ее глаз - она их не поднимала; но я ясно видел ее тонкие, высокие брови, ее длинные ресницы: они была влажны, и на одной из ее щек блистал на солнце высохший след слезы, остановившейся у самых губ, слегка побледневших. Вся ее головка была очень мила; даже немного толстый и круглый нос ее не портил. Мне особенно нравилось выражение ее лица: так оно было просто и кротко, так грустно и так полно детского недоуменья перед собственной грустью. Она, видимо, ждала кого-то; в лесу что-то слабо хрустнуло: она тотчас подняла голову и оглянулась; в прозрачной тени быстро блеснули передо мной ее глаза, большие, светлые и пугливые, как у лани.
