Древнерусский, русско-французский, левобережный, жёлто-красный, стоп-кран, диван-кровать, платье-костюм, плащ-палатка, пила-рыба, сельскохозяйственный, бело снежный, черноглазый, чугунолитейный, научно-фантастический, дальневосточный, северо-западный, синеглазый , военно-морской, плодово-ягодный, ярко-красный, электрооборудование, коневодство, железнодорожный, тёмно-зелёный, скоропортящийся, водоплавающий, двухкомнатный, бело-розовый, кто-то, какой-то, что-либо узнать, сколько-то, с кем-нибудь, кое-кто ушёл, кое с кем, куда-либо, еле-еле, едва-едва, по-весеннему тепло, по весеннему небу, по-осеннему неуютно, по осеннему лесу, жить по-новому, по-товарищески, перво-наперво, во-первых, во-вторых, вот-вот начнётся, тихо-тихо сказать, из-за болезни, из-под земли, скажи-ка, послушай-ка, стол-то новый, всё-таки выучить, пол-луны, съел пол-арбуза, пол-Урала, пол-Кавказа, полдома, на пол-очка, полсмены, полгода, скосить пол-луга, встать в полтретьего, в пол-одиннадцатого, пол-ложки.
Объяснение:
ответ:...Директор, Василий Андреевич, так и спрашивал провинившегося, что бы он ни творил, - разбил окно, подрался или курил в уборной: "Что тебя побудило заниматься этим грязным делом? " Он расхаживал перед линейкой, закинув руки за спину, вынося вперед в такт широким шагам плечи, так что казалось, будто наглухо застегнутый, оттопыривающийся темный френч двигается самостоятельно чуть поперед директора, и подгонял: "Отвечай, отвечай. Мы ждем. смотри, вся школа ждет, что ты нам скажешь". Ученик начинал в свое оправдание что-нибудь бормотать, но директор обрывал его: "Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос? " - "Что меня побудило? " - Вот именно: что побудило? Слушаем тебя". Дело обычно заканчивалось слезами, лишь после этого директор успокаивался, и мы расходились на занятия. Труднее было со старшеклассниками, которые не хотели плакать, но и не могли ответить на вопрос Василия Андреевича.
Однажды первый урок у нас начался с опозданием на десять минут, и все это время директор допрашивал одного девятиклассника, но, так и не добившись от него ничего вразумительного, увел к себе в кабинет.
Вот и сейчас Лидия Михайловна спрашивала так, будто была в это время занята чем-то другим, более важным, но от вопросов ее все равно было не уйти.
- Ну, так что ты делаешь с деньгами, которые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, теперь много?
- Нет, не много. Я только рубль выигрываю.
- И больше не играешь?
- Нет.
- А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь?
- Покупаю молоко.
- Молоко?
Она сидела передо мной аккуратная, вся умная и красивая, красивая и в одежде, и в своей женской молодой поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил запах духов от нее, который я принимал за самое дыхание; к тому же она была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого тоже исходило что-то особое, сказочное, неподвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея поднять глаза на нее, я не посмел и обмануть ее. Да и зачем, в конце концов, мне было обманывать?
(Уроки строгости и уроки доброты)
