Найдите одно предложение с несколькими придаточными в произведении Эдуарда Асадова "Доброта"? Если друг твой в словесном споре
Мог обиду тебе нанести,
Это горько, но это не горе,
Ты потом ему все же прости.

В жизни всякое может случиться,
И коль дружба у вас крепка,
Из-за глупого пустяка
Ты не дай ей зазря разбиться.

Если ты с любимою в ссоре,
А тоска по ней горяча,
Это тоже еще не горе,
Не спеши, не руби с плеча.

Пусть не ты явился причиной
Той размолвки и резких слов,
Встань над ссорою, будь мужчиной!
Это все же твоя любовь!

В жизни всякое может случиться,
И коль ваша любовь крепка,
Из-за глупого пустяка
Ты не должен ей дать разбиться.

И чтоб после себя не корить
В том, что сделал кому-то больно,
Лучше добрым на свете быть,
Злого в мире и так довольно.

Но в одном лишь не отступай,
На разрыв иди, на разлуку,
Только подлости не прощай
И предательства не прощай
Никому: ни любимой, ни другу!

 Он глядел на нее, совсем потерявшись,(дееприч.об.) рассеянно обтирая с лица своего грязь,(дееприч.об.) которою ещё более замазывался. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу,(дееприч. об.) и не удостоила его ответом. А между тем степь уже давно приняла их в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши,(одиночное дееприч.) скрыла их, и только казачьи чёрные шапки одни мелькали между ее колосьями. И казаки, прилегши несколько к коням,(дееприч.об.) пропали в траве. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи(дееприч.об.). В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву( однород. дееприч.об.).​

Всё пошло вразлад у бабки Софьи после Великой Октябрьской социалистической революции в пору гражданской войны. Прежде жизнь была ничем не замутнённой и понятной. Детство в родительском поместье, захудалом правда, под присмотром бонны, потом, став отроковицей, бабка отлично училась в гимназии, музицировала и писала по-немецки лирические стишки с мистическим налётом. Последним ярким, как вспышка, воспоминанием стал для неё бал в дворянском собрании, который она открывала под звуки полонеза в паре с красавцем адъютантом генерал-губернатора - белое платье из брюссельских кружев до сих пор хранится у бабки в сундуке с причудливым замком, выкованном в форме виолончели.
Однако в девятнадцатом году, как раз когда дворянство выгоняли на расчистку немощёных панелей и в картинной галерее сделали лазарет, в бабкиной голове произошёл как бы щелчок, неокрепшая психика дала трещину, и сознание одеревенело, отгородив будущую бабку Софью от реалий советского времени до их полного непонимания. Многое из происходящего повергало её в шок: не цветы, не красивые заколки, а красные косынки как единственное украшение коротко стриженных женских головок; унифицированная одежда в виде кожаных тужурок, а главное новый, совсем не понятный язык, сплошь состоящий из сложносокращённых слов и аббревиатур. Впоследствии услышит бабка неведомое слово, впадает в панику и все дни напролёт ломает голову, пытаясь его расшифровать. Как не доросший до постижения жизни и высшей степени несознательный человек, бабка индустриализацию восприняла как знамение неотвратимого конца света, директора щетинно-щёточной фабрики, где проработала всю жизнь, называла «хозяин» и кланялась ему в пояс, а правительство подозревала в сговоре с Австро-Венгрией. Уж бабку Софью и товарищи прорабатывали в красном уголке, и срок она отсидела в политизоляторе -  ничего её не могло пронять, и в конце концов на неё махнули рукой, посчитав безнадёжной идиоткой.
В семидесятом году бабка Софья вышла на пенсию и переехала на постоянное место жительства в посёлок под городом Очаковом, к родственнице по материнской линии. Между прочим, пенсию ей положили что-то тридцать рублей с копейками, и вот это её, кстати, нисколько не удивило.