Жил-был один мальчик, который очень любил гулять в лесу, и мама подвесила ему на шею колокольчик, чтобы ей было слышно, где мальчик бегает. Однажды он пришел домой и говорит:
- Мама, сними с меня колокольчик, а то ребята меня дразнят "корова", что я хожу со звонком на шее.
- Хорошо, я этот колокольчик привяжу тебе на руку, захочешь - позвонишь мне, не захочешь - не надо. А то ты заблудишься.
И мама привязала мальчику колокольчик на руку. Но ребята опять стали смеяться над ним. Тогда он привязал колокольчик на хвост собаке, пробегавшей мимо. Собака испугалась звона и умчалась в глубь леса.
А в лесу жил злой колдун, которому очень надоел звук колокольчика. Он решил поймать мальчишку и бросить его в сухой колодец.
Когда колдун свершил дело, мальчик обнароужал на дне колодца лишь собаку.- Ты что гуляешь по ночам? Сейчас я тебя съем.
- Туда в колодец упала моя мама, - ответил мальчик. - Слышите?
И из глубины раздался голос:
- Приведи кого-нибудь из взрослых, пусть найдут веревку!
Мальчик закричал:
- Уже пришел дядя! У него есть камень!
Колдун ответил громко:
- Да вот, несу камень, крыльцо обвалилось!
- Камень не годится! - крикнула мама из-под земли. - Нужна веревка! Мальчик спросил:
- У вас не найдется веревки?
- Что я идиот, что ли, - ответил колдун. - Буду я гулять ночью по лесу с веревками!
- А что же делать? - сказал мальчик.
Колдун задумался. Положение было тяжелое. Если плюнуть и исчезнуть, они там, в колодце, всю ночь прозвонят и прокричат, и ночь пропала, не заснешь. Если заткнуть колодец камнем, мальчишка будет камень отваливать и раскричится, будет звать на И прибегут люди, он всем разболтает. И придется отсюда испаряться, а район хороший, рядом магазины, парк, кино и лес. Колдун любил притворяться простым человеком, пить лимонад, есть мороженое и играть в шахматы в разных видах - то в образе пожилой женщины, вызывая всеобщее изумление своим мастерством, то в образе летчика в форме, про которого все думали, что это засекреченный космонавт. То он намекал, что он разведчик в отпуске, - в общем, всякое бывало. И теперь приходилось покидать насиженное место.
- Слушай, парень, может, ты слазаешь за матерью в колодец? - спросил колдун мальчика. - Я тебе дам для матери корзиночку с пирогами, горшочек маслица и бутылочку молока. Подкрепитесь. А я пока схожу за веревкой, за длинной веревкой.
И колдун достал из воздуха корзиночку с пирогами.
- Мама! - закричал мальчик. - Я сейчас к тебе спущусь!
- Ни в коем случае! - глухо ответила мама из колодца. - Я тебя сразу же накажу за это!
Колдун швырнул корзиночку в кусты, и она мгновенно испарилась на лету.
- Ты иди за веревками, а я буду звонить! - крикнула опять мама из-под земли.
Колдун даже задрожал, представив себе, что опять раздастся этот проклятый звон. Он и в лесу-то жил ради тишины. Сейчас мальчишка убежит, и надо будет успокоить всю эту компанию камнем!
- Нет, - крикнул вниз мальчишка, - я один не побегу, мне страшно!
Колдун плюнул с тоски и взял из воздуха моток веревки.
- У дяди веревка! - закричал мальчик матери.
- Пусть привяжет и спускает к нам! - закричала мама и зазвенела колокольчиком.
Колдун, морщась от злобы, привязал веревку и спустил ее. На конце веревки он наколдовал привязанную доску, чтобы быстрее кончить это дело.
Потом пришлось тянуть веревку из колодца, и колдун прямо ахнул: на доске торчала, свесив ноги, собака!
- Она там что, одурела? Я нанимался тут собак таскать? - зашипел колдун. Все, я пошел.
Собака соскочила на землю и принялась обнюхивать колдуна.
- Мама, мама! - закричал мальчик в колодец. - Дядя уходит!
И мама в ответ отчаянно зазвенела колокольчиком. Колдун весь перекосился и снова опустил веревку. На веревке оказалось привязано большое кожаное кресло. На этом кресле мама и поднялась наверх. Она спрыгнула и хотела сказать " " своему но он уже преобразился в пень. Собака понюхала пень и задрала на него ножку. Но тут из-за пня выскочил кот, и собака помчалась за ним, бешено лая. Мама с сыном отправились домой, а колдун в это время, сидя на бульдозере, с проклятиями закапывал колодец.
Объяснение:
Дед Нелли, отец ее матери. Повествователь Иван Петрович повстречал-увидел Смита уже в последние дни его жизни: «Старик своим медленным, слабым шагом, переставляя ноги, как будто палки, как будто не сгибая их, сгорбившись и слегка ударяя тростью о плиты тротуара, приближался к кондитерской. В жизнь мою не встречал я такой странной, нелепой фигуры. И прежде, до этой встречи, когда мы сходились с ним у Миллера, он всегда болезненно поражал меня. Его высокий рост, сгорбленная спина, мертвенное восьмидесятилетнее лицо, старое пальто, разорванное по швам, изломанная круглая двадцатилетняя шляпа, прикрывавшая его обнаженную голову, на которой уцелел, на самом затылке, клочок уже не седых, а бело-желтых волос; все движения его, делавшиеся как-то бессмысленно, как будто по заведенной пружине, — всё это невольно поражало всякого, встречавшего его в первый раз. Действительно, как-то странно было видеть такого отжившего свой век старика одного, без присмотра, тем более что он был похож на сумасшедшего, убежавшего от своих надзирателей. Поражала меня тоже его необыкновенная худоба: тела на нем почти не было, и как будто на кости его была наклеена только одна кожа. Большие, но тусклые глаза его, вставленные в какие-то синие круги, всегда глядели прямо перед собою, никогда в сторону и никогда ничего не видя, — я в этом уверен. Он хоть и смотрел на вас, но шел прямо на вас же, как будто перед ним пустое пространство. Я это несколько раз замечал. У Миллера он начал являться недавно, неизвестно откуда и всегда вместе с своей собакой. Никто никогда не решался с ним говорить из посетителей кондитерской, и он сам ни с кем из них не заговаривал...» И далее повествователю пришло на ум, что старик вместе со своей собакой Азоркой, похожей на хозяина, вышли из «какой-нибудь страницы Гофмана, иллюстрированного Гаварни, и разгуливают по белому свету в виде ходячих афишек к изданью...»
Так случилось, что старик умер на руках Ивана Петровича, он поселился в комнате покойного, познакомился благодаря этому с Нелли и узнал всю историю их семьи. Смит когда-то жил, вероятно, в Англии, был заводчиком, имел капитал и обожаемую до безумия дочь. И тут появился в его жизни приезжий русский князь (Валковский). По словам Маслобоева: «Вот князь его и надул, тоже в предприятие с ним вместе залез. Надул вполне и деньги с него взял. Насчет взятых денег у старика были, разумеется, кой-какие документы. А князю хотелось так взять, чтоб и не отдать, по-нашему — просто украсть...» Валковский нашел верный ход: соблазнил дочь Смита, та бежала с соблазнителем в Париж, украв у отца нужные князю документы. Отец ее проклял, князь ее вскоре бросил, она родила Нелли, приехала через несколько лет в Петербург, надеясь заставить Валковского признать дочь даже и путем шантажа (документ оставался у нее), а старик Смит притащился в Россию вслед за дочерью — он никак не мог ни простить ее, ни перестать любить. Характерно, что и собака Азорка оставалась его единственным другом, потому что принадлежала когда-то дочери. Сложные отношения связывали старика и с внучкой: он был груб с нею, заставлял просить для него милостыню, но, несмотря на это, Нелли продолжала прибегать к нему сносила его грубость, надеясь упросить старика простить дочь. Страницы, когда Нелли рассказывает Николаю Сергеевичу Ихменеву в присутствии его родных и близких о часе смерти матери — принадлежат к числу тех, о которых Достоевский с гордостью написал в «Примечании [к статье Н. Страхова "Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве"]», что в «Униженных и оскорбленных» «есть с полсотни страниц, которыми я горжусь...»: «За неделю до смерти мамаша подозвала меня и сказала: "Нелли, сходи еще раз к дедушке, в последний раз, и попроси, чтоб он пришел ко мне и простил меня; скажи ему, что я через несколько дней умру и тебя одну на свете оставляю. И скажи ему еще, что мне тяжело умирать..." Я и пошла, постучалась к дедушке, он отворил и, как увидел меня, тотчас хотел было передо мной дверь затворить, но я ухватилась за дверь обеими руками и закричала ему: "Мамаша умирает, вас зовет, идите!.." Но он оттолкнул меня и захлопнул дверь. Я воротилась к мамаше, легла подле нее, обняла ее и ничего не сказала... Мамаша тоже обняла меня и ничего не расспрашивала...
Тут Николай Сергеич тяжело оперся рукой на стол и встал, но, обведя нас всех каким-то странным, мутным взглядом, как бы в бессилии опустился в кресла. Анна Андреевна уже не глядела на него, но, рыдая, обнимала Нелли...
