Захар Прилепин
Белый квадрат
— Привет, Захарка. Ты постарел. — Мы играли в прятки на пустыре за магазином, несколько деревенских пацанов.
Тот, кому выпало водить, стоял лицом к двери, громко считал до ста. За это время все должны были спрятаться.
Темнолицые, щербатые, остроплечие пацаны таились в лабиринтах близкой двухэтажной новостройки, пахнущей кирпичной пылью и в темных углах — мочой. Кто-то чихал в кустистых зарослях, выдавая себя. Другие, сдирая кожу на ребрах, вползали в прощелья забора, отделявшего деревенскую школу от пустыря. И еще влезали на деревья, а потом срывались с веток, мчались наперегонки с тем, кто водил, к двери сельмага, чтобы коснуться нарисованного на ней кирпичом квадрата, крикнув: «Чур меня!».
Потому что если не чур — то водить самому.
Я был самый маленький, меня никто особенно и не искал.
Но я прятался старательно, и лежал недвижно, и вслушивался в зубастый смех пацанвы, тихо завидуя их наглости, быстрым пяткам и матюкам. Матюки их были вылеплены из иных букв, чем произносимые мной: когда ругались они, каждое слово звенело и подпрыгивало, как маленький и злой мяч. Когда ругался я — тайно, шепотом, лицом в траву; или громко, в пустом доме, пока мать на работе, — слова гадко висли на губах, оставалось лишь утереться рукавом, а затем долго рассматривать на рукаве присохшее...
Я следил за водящим из травы, зоркий, как суслик. И когда водящий уходил в противоположную сторону, я издавал, как казалось мне, звонкий казачий гик и семенил короткими ножками к двери сельмага, неся на рожице неестественную, будто вылепленную из пластилина улыбку и в сердце — ощущение необычайного торжества. Водящий на мгновенье лениво поворачивал голову в мою сторону и даже не останавливался, словно и не несся я, стремительный, к двери, а случилась какая нелепица, назойливая и бестолковая.
Но я честно доносил и улыбку, и нерасплескавшееся торжество до белого квадрата на двери и хлопал по нему с такой силой, что ладонь обжигало, и кричал, что «чур меня».
(Чур меня, чур, жизнь моя, — я уже здесь, у дверей, бью ладонями.)
Выкрикнув, я не без удовольствия услышал хохот за спиной — значит, кто-то оценил, как я ловко выпрыгнул, как домчался...
— Ох... — сказал я громче, чем нужно, обернулся самодовольно, всем видом выказывая усталость от пробега. И конечно же, сразу увидел, что не я, голопузый, вызвал восхищение. Это Сашка опять учудил.
— Я постарел. Стареешь особенно быстро, когда начинаешь искать перед жизнью оправдания.
— Но когда сам веришь своим оправданиям — тогда легче.
— Как я могу им не верить, Саша? Что мне тогда делать?
Саша не слушает меня. Он и не приходит никогда. И я тоже не знаю, где он.
— Саш, а что я смогу сказать, даже если приду?
У него мерзлое лицо с вывороченными губами и заиндевелыми скулами, похожее на тушку замороженной птицы; у него нет мимики.
— Холодно, Захарка... Холодно и душно... — говорит он, не слыша меня.
Сашка был необыкновенный. Солнечный чуб, нежной красоты лицо, всегда готовое вспыхнуть осмысленной, чуткой улыбкой. Он ласково обращался с нами, малышней, не поучая, не говоря мерзких пошлостей, никогда не матерясь. Всех помнил по именам и спрашивал: «Как дела?» Жал руку по-мужски. Сердце прыгало ему навстречу.
Он позволял себе смеяться над местными криволицыми и кривоногими хулиганами — братьями Чебряковыми. Смотрел на них сужающимися глазами, не сметая улыбку с лица. Чебряковы были близнецами, старше Сашки на год. В детстве это большая разница. По крайней мере у пацанов.
Я слышал, как однажды он смеялся — один, среди нас, не решившихся даже скривить улыбку, — когда Чебряков полез на дерево и порвал с бодрым хрястом рукав до подмышки.
Сашка смеялся, и смех его был ненатужен и весел.
— Че ты смеешься? — спросил Чебряков, один из братьев, забыв о рукаве. Зрачки его беспрестанно двигались влево-вправо, будто не решаясь остановиться на Сашиной улыбке. — Че смеешься?
— А ты мне не велишь? — спросил Саша.
Я всю жизнь искал повода, чтобы так сказать — как Сашка. Но когда находился повод — у меня не хватало сил это произнести, и я бросался в драку, чтобы не испугаться окончательно. Всю жизнь искал повода, чтобы сказать так, — и не смог найти, а он нашел — в свои девять лет.
Сашка передразнил веселыми глазами движение зрачков Чебрякова, и мне кажется, этого никто, кроме меня, не заметил, потому что все остальные смотрели в сторону.
Чебряков сплюнул.
О, эти детские, юношеские, мужские плевки! Признак нервозности, признак того, что выдержка на исходе, — и если сейчас не впасть в истерику, не выпустить когти, не распустить тронутые по углам белой слюной губы, не обнажить юные клыки, то потом ничего не получится.
Герасим мог попросту уйти от барыни вместе с собакой. Но, кажется, это просто не пришло ему в голову: из послушания перед Госпожой он сначала топит Муму (не забывая ее накормить напоследок щами; это что-то из русского менталитета, подмеченное Тургеневым: ср. с фронтовым дневниковым рассказом Твардовского о пойманном немце, которого не могли больше с собой водить и сначала досыта накормили, а потом уже пристрелили в амбаре), ну а затем, поняв, что содеянное окончательно и он по приказу барыни погубил единственное дорогое ему существо, решает резко изменить свою жизнь и возвращается в родную деревню. Можно, таким образом, сделать вывод, что мозг Герасима не при к стратегическому мышлению.
Но можно придумать и другую трактовку. Незадолго до истории с Муму барыня лишает Герасима любимой девушки Татьяны: Герасим, правда, не знает, что барыня здесь замешана, но понимает, что уже после мнимого «падения» Татьяны решение о ее свадьбе с Капитоном может принимать только хозяйка дома. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что нужда в сердечной привязанности, которая у Герасима была неудовлетворенной со времени разочарования в Татьяне, перекинулась на собаку. Ну а дальше барыня велит избавиться от нее, и Герасим разыгрывает карту гордости, которую хорошо обозначил Островский в «Бесприданнице»: «Так не доставайся ж ты никому!» Вот только Муму вряд ли могла его за это поблагодарить, как Лариса — Карандышева.
Ну и, в качестве постскриптума, третье соображение, не противоречащее двум предыдущим. Известно, что в основе рассказа «Муму» лежит реальная история: прототипом барыни здесь стала мать Тургенева, прототипом Герасима — немой крепостной мужик Андрей. Утопив собаку, Андрей вернулся в услужение в тургеневский дом. Тургенев же решил придать сюжету романтическую развязку, приписал герою бунт. Возможно, при этом он не подумал, что такой герой покажется читателю не слишком сообразительным (см. первый абзац), но Тургеневу и не нужно было делать из Герасима интеллектуала.
Объяснение:
