Мой самый близкий друг Шурик любил, оказывается, считать ворон, бить баклуши и гонять лодыря.
Дома он, как о том были наслышаны все в квартале, палец о палец не ударял, чтобы бабушке. Как его только не корили вернувшиеся с работы родители, что ему не выговаривали, а ему все нипочем. В один из вечеров мы, приятели Шурика, услышали, что на его месте мы давно бы сквозь землю провалились и что мучили бы нас угрызения совести. А этому, что ни толкуй – в одно ухо влетает, в другое вылетает. И таким он, оказывается, был и когда от горшка два вершка только составлял, и теперь, вымахавши с коломенскую версту. Все с него как с гуся вода, все ему что об стенку горох.
– Нет, мать, – заключил однажды отец, – я больше не намерен бросать слова на ветер и сидеть сложа руки.
И он потянулся за ремнем на стене, чтобы Шурику всыпать по первое число, задать баню, снять с него стружку и, в конце концов, показать, где раки зимую
ВОТ СТИХ почитай, потом напишешь что понял, будет норм сочинение!
Когда исполнится мне восемьдесят лет,
Я буду забывать про дни рождения,
И буду летом прятаться под плед,
И мерзнуть от любого дуновения.
Я буду переспрашивать не раз
И все равно услышу все иначе.
И буду засыпать, прервав рассказ,
И буду забывать в аптеке сдачу.
Я буду только с палочкой ходить
И перестану узнавать знакомых.
И стану хлеб в воде сырой мочить,
И трепетно коситься на иконы.
Морщины одолеют меня всю
И я пойму, что тихо умираю.
Но знай, тебя за все благодарю
И что любовь к тебе не потеряю.
Когда исполнится ей восемьдесят лет,
Я подарю букет на день рождения,
И буду укрывать ее под плед,
И целовать ее до изнеможения.
Я буду повторять ей много раз
И пересказывать ей новости и вести.
Смотреть, как спит, не слушая рассказ.
И буду с ней ходить в аптеку вместе.
Я буду ее под руку водить
И говорить, кто встретился сегодня.
И буду ее с ложечки кормить,
Когда на Бога смотрит исподлобья.
Когда исполнится ей восемьдесят лет,
Мне будет больше, но дожить я должен.
Чтоб вместе умереть, укрывшись в плед,
Сказав «Люблю» той, нет кого дороже…
